Джеймс Джойс


«Куча навоза, в которой копошатся черви, заснятая кинематографическим аппаратом через микроскоп, - вот Джойс».

(Карл Радек в «нормативном докладе» на Съезде писателей СССР)

«Почтенные литераторы сильно морщились и с сомнением бурчали: «Невнятица… тяжкая скука… дурной вкус… полные ночные горшки и разлитая моча». А автор – каким может быть автор подобной книги? «Разновидность маркиза де Сада… отпетый литературный шарлатан… рабочий-самоучка или тщедушный студентик, расковыривающий свои прыщи», - так пишет один из переводчиков «Улисса», С. Хоружий, о встрече джойсовского романа «почтенной» критикой. Сегодня, когда «Улисс» считается классикой ХХ века, когда «отпетый литературный шарлатан» стал предметом джойсоведения, подобные оценки кажутся не только несправедливыми, но и крайне наивными. Тем не менее, на современном фоне общепризнанности Джойса, как фигуры первой величины в литературе прошлого века, хотелось бы немного потрепать Джеймса. Что же такое джойсовский «Улисс» - шедевр ХХ столетия или отходы его литературной жизнедеятельности? В этой небольшой статье мы постараемся изложить свою точку зрения на «проблему Джойса». Фундаментом нашей оценки творчества «проблематичного» ирландца будет, конечно же, «Улисс».

*******

Главной чертой творчества Джойса традиционно считается преобладание формы над каким-либо идейным или «мифологическим» содержанием. Задачи, которые ставит перед собой автор «Улисса», по мнению большинства критиков, – чисто художественные задачи. Джойс отказывается от всякой идейной проблематики вообще, занимая позицию безразличия к обществу, человеку и всему в мире за пределами формы как таковой. Сам Джеймс говорит о том, что все по настоящему важное литература доносит, не «рассказывая историю» и не вкладывая идейное содержание, а уже самой своей формой, письмом, способом речи – тем, как все говорится.

В «Улиссе» элемент формализации текста окончательно выступает на первый план, начиная с «Сирен». Теперь каждый эпизод должен в первую очередь выполнить формальную сверхзадачу – провести некоторый ведущий прием, технику письма. Главным содержанием эпизодов становится их форма.

Надо заметить, что формализация текста, наряду с его субъективацией и психологизацией, - явление, весьма характерное для пигмейской литературы ХХ в. Элиминация «идейного» содержания художественного творчества было требованием времени, причем требованием политическим, т.е., в конце концов, идеологическим, вне зависимости от того, осознавали это сами пигмейские литераторы или не осознавали. Джойс начал работу над «Улиссом» в 1914 году в Триесте и завершил ее в Париже в 1921. За эти семь лет на планете происходят грандиозные события, и Джеймс начинает делать то же, что приблизительно в это же время начинают делать многие творческие личности как на Западе, так и в России – он начинает спускать пары посредством своего идейного «безыдейного» формализма. В этом отношении Джойс не предложил нам ничего нового, хотя надо отдать должное его формальному художественному мастерству – здесь он на самом деле на голову выше если не всех, то многих.

Что касается нас, то наше мнение таково: да, следить за стилистическими, композиционными, семантическими и вербальными играми автора «Улисса», безусловно, забавно. Но. Если это весь Джойс, если Джойс – всего лишь, так сказать, талантливый литературный техник, если действительно, как говорит Беккет, текста Джойса надо не «читать», а «смотреть и слушать», то Джеймс… мало чего стоит. Хотя, вот этой даме сойдет:

Прискорбно его отношение к истории («Нестор», «история – кошмар, от которого я пытаюсь проснуться» (Стивен), «…все это бесполезно. Сила, ненависть, история, все эти штуки» (Блум), басни дочерей Памяти, пустая форма , пустые ракушки), свое собственное видение которой окончательно сложилось у Джойса лишь в конце его творческого и жизненного пути («Поминки по Финнегану»). Не без влияния Вико (1668 - 1744) наш ирландец стал сторонником циклической модели истории как вечного круговорота тождественных циклов, проходящих через рост, зрелость и распад. Крайне, надо сказать, пошлый выбор.

Еще одна пошлость - семья, единственная социальная единица, признаваемая в системе ценностей Джойса . «Опасность в том, чтобы не сосредоточиться на своем проклятом эгоистичном Я… именно это губит Джойса», - сказала Вирджиния Вульф, и она права. И речь идет не о замшелом хронологически горизонтальном коллективизме как политическом и идеологическом единстве с массами своего времени, а об историческом единстве с человечеством всех эпох и народов. Семья, нация, человечество сегодняшнего дня – это слишком мало. Надо сказать, Джойс имеет в себе чувство этого единства, хотя и противоречит ему внешним образом. Это видно по его «Улиссу» и «Поминкам по Финнегану». Этих произведений попросту не было бы, если бы автор не имел глубокого чувства исторического, которое тождественно социально-общему, коллективному.

*******

Прежде чем пойдет разговор о нашем видении и восприятии Джойса, хочется сказать о тех плюсах, которые имеются в «Улиссе» в его, так сказать, классическом понимании.

Об изощренной технике, о стилистическом таланте, об уме Джойса говорить излишне. Он, бесспорно, мастер высочайшего класса и ярчайшая фигура в литературе прошлого века. Кроме этого, он – личность. Об этом свидетельствует широта той задачи, которую он поставил перед собой, начав работу над «Улиссом». Мы говорим, в первую очередь, о попытке Джеймса вписать свой роман в каркас гомеровской «Одиссеи».

Замысел грандиозен, размашист и хорош сам по себе, не говоря уже об его реально имеющей место идейной нагрузке. Тот факт, что Джойсу не вполне, а, быть может, и вовсе не удалось реализовать этот замысел, не имеет никакого значения. Он достоин уважения уже потому, что поставил, осмелился поставить перед собой такую задачу. Для, в целом, мелкого ХХ века подобный размах крайне нехарактерен, и это придает еще большую ценность творческой идее создателя «Улисса».

Радует богоборчество иезуита-Джойса (Стивен). Переживая в юности духовный кризис, он пишет в одном из писем: «Как я ненавижу Бога и смерть!». Мир религии представился ему мертвенным и бесцветным, полным чувства вины и страха. На противоположном полюсе - мир полнокровной жизни и свободного творчества. И Джойс делает свой выбор. В «Аиде» вся духовная сторона смерти, вся мистика и метафизика смерти отсечены. Только трупы. Загробный мир, «тот свет» в романе – предмет пародии («опечатка»). Свое отношение к популярной в конце XIX века теософии и прочей «мистике», Джеймс выразил одним емким и метким словом – йогобогомуть. Весьма актуально.

*******

Теперь мы предложим свое видение «Улисса», видение, без которого мы, пожалуй, не смогли бы одолеть этот роман. Забавляться джойсовскими формально-техническими красотами и пустой игрой ума рано или поздно надоедает. К завершению «Телемахиды», когда Джойс уже порядком достал, мы стали читать «Улисса» в своих очках, и он не отпустил нас до своего последнего «Да».

«Улисс» - роман о человеческом бытии, исторически-экзистенциальный роман. В нем можно выделить два основных пласта. Первый – существование человека в буржуазном городе начала ХХ века. Второй – историческое существование человечества. Главное: эти пласты пересекаются у Джойса самым гениальным образом, создавая фактически вневременную картину человеческого существования, картину, которую может воссоздать и в лучшие, высшие моменты своей духовной жизни воссоздает современный человек. Все мгновения, все события, прошлые, настоящие и будущие, наделены статусом настоящего, становятся одновременными.

Надо заметить, для нас это чисто художественный прием. У Джойса же это превращается во всамделишную теорию. Единовременность изменяет отношение событий, характер связей между ними и в результате отменяет все, что было или считалось «законами истории» - причинно-следственные связи, «прогресс», «развитие», аннулирует историю как процесс. Огромный минус.

Происходит снятие хронологии, снятие исторической длительности, снятие временнóго разрыва. Это дает, должно давать, читателю осознание своей историчности, своего единства со всеми живыми и мертвыми, своего единства с историческим человечеством.

Интересно: джойсоведы, да и сам Джойс, считают «Быков Солнца» «эмбриологией дискурса», считается, что автор воспроизводит модели английского языка и стиля с древности до современности, т.е. в сущности выполняет лишь техническую, формальную задачу. Для нас здесь очевидно совершенно другое – содержательная сплавка времен. Ребята сидят в дублинской клинике, накачиваются пивом и одновременно они – рыцари Круглого Стола, пьянствующие парламентарии XVIII века и т.д. Здесь – исторический, вводящий в чувство истории, калейдоскоп. И нам непонятно причем здесь «эмбриология дискурса»? Игры со стилем - лишь прием, позволяющий донести до потребителя вполне определенное смысловое содержание. За стилем Джойса, за его формой для нас всегда кроется какое-либо содержание. Содержание «Улисса» - вселенная человека, и с этой точки зрения мы имеем достаточно мало произведений, которые могли бы сравниться с ним по своей содержательности.

Хоружий говорит, что в «Улиссе», особенно в его поздних частях, содержание – формальная сторона, арена для приключений формы. Мы бы сказали наоборот. Во всем романе форма – лишь арена для приключений содержания. Это содержание глобально, всеохватывающе (вселенная человека и человеческого, а в «Итаке» ее соотнесение с вселенной нечеловеческого) и именно поэтому оно размывается, теряется под покровом вынужденно изощренной формы. Вынужденно – поскольку подобное содержание не может быть выражено некими простыми способами, оно само изощрено и сложно до крайности, а форма, как известно, так или иначе должна соответствовать своему содержанию.

С. Хоружий: «Обычный сюжетно-ориентированный читатель… заявляет, что в романе ничего не происходит». И Сергей во многом соглашается с этим читателем. «Минимизация, обеднение, «кенозис» содержания очень выпуклы и наглядны в поздней части романа… И вместе с тем все нагляднее делается и то, что одиссея формы, хотя она началась не с начала романа и, видимо, не входила в исходный замысел, - в конечном итоге, выступает на первый план». Снова возражение. В «Улиссе» есть сюжет. Этот сюжет – Жизнь, Существование, Бытие, и как раз в поздней части романа он достигает предельной остроты. Все полотно «Улисса» – куски жизни, сложенные в единую мозаику, поток существования в его недифференцированности и слитности, причем у Джойса каждый отдельный фрагмент может быть представлен одним абзацем, одним предложением и даже одним словом. Что может быть лучшим и более захватывающим сюжетом, чем Жизнь, чем все эти несусветные щедроты бытия?


В этом слиянии современного и исторического есть один во многом определяющий весь дух романа момент. Современное пóшло, обыденно, бездуховно, историческое, по крайней мере в классическом его понимании, возвышенно и одухотворено. Мир, «замусоленный в лавке» (shopsoiled), и мир «великих древностей». Когда Джойс перекрещивает и смешивает эти линии создается видимость иронии, гротеска, пародии, смелого смешения низкого и высокого. Это отчетливо видно уже тогда, когда Джойс параллелит дублинские блуждания Блума и Стивена со странствиями Одиссея.

С. Хоружий: «Представляя делишки Блума странствиями Одиссея, Джойс не только вносит иронию, но и совершает переоценку ценностей. Только отдельный человек, его личность, чувства, проблемы имеют для него ценность и интерес». Странное мнение. Здесь нет ни грамма «переоценки» и, по большому счету, никакой иронии. Мы должны поверить в то, что делишки «отдельного человека» представляют ценность для Джойса. Если дело обстояло бы именно таким образом, «Улисс» никогда не был бы написан. Роман надиндивидуален. Блум – символ всех. Everyman and Noman. Всякий и никто. И речь идет не о деперсонализации, не об обезличивающей универсализации в духе хайдеггеровского das Man. Перед лицом бытия безлик всякий, безлик самый великий из нас, любого можно целиком свести к «космическим, физическим и психологическим эквивалентам». С легкостью можно представить, как «обесключенный» («Итака») Рафаэль или Гегель переваливает свою тушу через забор. С легкостью можно представить, как Бисмарк в отхожем месте шуршит газетой, как Наполеон, поставивший на дыбы всю Европу, пыхтит на Жозефине. И так оно и было, так оно и есть. Это – существование в мире объективного. А в итоге – холодные трупы и снующие по склепам крысы («Аид»).

Что касается иронии, то на поверхности она, безусловно, присутствует. Только над кем иронизирует Джойс: над Одиссеем или над Блумом, над Древней Грецией или над shopsoiled Ирландией 1914 года? Это во-первых. Во-вторых, здесь ирония отсутствует вообще. Джеймс создает вневременное историческое пространство, рисует вертикаль человеческого бытия на одном горизонтальном холсте, - и все. Это касается многих «иронических» и «пародийных» эпизодов в романе.

Гротеск у Джойса... Что есть поэтически выраженное человеческое существование как по временной горизонтали, так и по временной вертикали? Гротеск, фантасмагория и тем не менее - Жизнь.

Сближение или перестановка высокого и низкого, торжественного и вульгарного, важного и пустого, перемешивание элитарной и низовой культур, ученого и уличного словаря создают видимость комичности, но эта комичность поверхностна. Здесь вчера и сегодня таковы, каковы они есть, и в этом гораздо больше трагически-абсурдного, чем смешного. Что такое для разумного существа встреча с абсурдом? Взгляд в пропасть, крушение, трагедия. Если Джойс и тяготеет к «площадному театру» и «балагану», то это жуткий балаган, это пляски абсурда, дикий карнавал кромешных будней на фоне тысячелетий и для всех скопом - ВЕЧНОСТЬ-СОРТИРОВОЧНАЯ, бессмысленная, равнодушная.

Мы обеими руками подписываемся под словами Поплавского о том, что «Улисс» - это «огромная жалость, огромное сострадание и любовь к жалкому и величественному хаосу человеческой души», и добавим: к жалкому и величественному хаосу человеческого существования. Из этого положения есть лишь один выход – человечность, любовь к ближнему и, главное, к дальнему; вера в себя и движение вперед.

*******

Классически понимаемый Джеймс Джойс, Джойс-стилист, Джойс-формалист и предтеча постмодернизма не представляет для нас никакого интереса. Здесь – та правда, которую говорили о Джойсе ранние критики. Читая – а не «смотря и слушая» - «Улисса», мы читали своего «Улисса», написанного нашим Джойсом, который, безусловно, не имеет ничего общего с Джойсом реальным. Хотя кто знает… Джойс – загадка, как все по-настоящему талантливое и действительно чего-то стоящее в нашем мире.

Бесспорно одно: этот ирландец на самом деле оригинальный автор, чуть менее оригинальная личность – интеллигентов с джойсовскими настроениями в прошлом пигмейском веке хоть пруд пруди, - и одна из самых ярких литературных фигур модернистско-постмодернистской эпохи.