Что такое гуманизм?


Что такое традиционный гуманизм? Что мы понимаем под традиционным европейским гуманизмом?

Если проследить историю гуманизма, то станет понятно, что ни о какой однозначности в понимании этого термина не может быть речи. Если брать изолированно отдельные исторические смыслы, вкладываемые в понятие «гуманизм», то мы получим противоречащие, часто отрицающие друг друга фрагменты. Заглянув в Википедию, мы поймем, что никакого гуманизма не существует, и можно рассмеяться в лицо любому "гуманисту", пытающемуся промычать нечто однозначное. Да и молчащему тоже.

Поэтому задача, стоящая перед тем, кто хочет воссоздать цельное понятие гуманизма, основываясь на исторических традициях Европы, заключается в том, чтобы увидеть единство исторического становления гуманистического мировоззрения, собрать воедино все эти фрагменты, синтезировав на их основе целостную и, по возможности, полную картину.

Гуманистическое мировоззрение всегда имеет несколько сторон, или несколько проблемных сфер. Вообще, не несколько, а три: человек как таковой, отношения между людьми и, третья сторона, - отношения между людьми и миром.

Первое проблемное поле включает в себя приблизительно следующие вопросы. В чем заключается сущность человека? На чем стоит каждый из нас? Мы берем общее понятие «человек» и спрашиваем себя: вот – человек, что делает его человеком? Почему он человек? Без чего он перестанет быть человеком? Что нужно отнять у него, чтобы он перестал быть человеком? В чем его человечность сама по себе (как нечто отличное от гуманности, от уже отношения к другому)?

Второе проблемное поле. - Что значит человеческие человеческие отношения? Что значит человечность человека по отношению к другому? Что значит гуманность? Что значит быть бесчеловечным, или негуманным, по отношению к другому человеку? Связана ли гуманность человека с его сущностью? Может ли человек остаться человеком будучи антигуманным?

Третье проблемное поле гуманизма - отношения между людьми и миром. Вопросы примерно следующие. Что такое сущность человека перед лицом мира? Что такое сам мир? Что значит быть человеком в мире? Может ли человек перестать быть человеком, потерять свою сущность в отношении к миру? Как связаны между собой гуманность человека и его отношение к миру? И т.д.

История становления гуманизма, гуманистического мировоззрения, является непрерывным воспроизведением этих трех проблемных сфер. Первые два проблемных поля с определенной точки зрения, а именно с точки зрения третьего проблемного поля могут быть объединены в одно как внутричеловеческая гуманистическая проблематика, собственно, гуманизм. Третье проблемное поле - «человек (люди) - мир», является объектом рассмотрения гуманистического мировоззрения.

Первые попытки раскрыть сущность человека, дать наше «определение», были изумительны и великолепны по своей глубине и наивности. Это вообще отличное человеческое свойство - быть изумительно наивным, а в сегодняшнем мире продвинутых и навороченных индивидуальностей это просто бесценное свойство. Греки - умницы, настоящие люди. Все мы помним великолепную историю с «двуногим существом без перьев» и ощипанным петухом. Но Аристотель все-таки охладил иронию греков и выдал фундаментальное определение человека: человек – это общественное животное.

Существует множество возможных интерпретаций аристотелевского определения человека как zoon politikon. Мы предлагаем свою и, на наш взгляд, да не на наш взгляд, а на самом деле, да и не предлагаем, а навязываем, единственно верную: сущность, или даже сущность сущности, человека – это общество, другие люди, другой человек, человечество. Человек без «другого», без «друга», автоматически становится в один ряд с животным. Его не спасет ни разумность, ни что-либо иное. Без людей, без единства с подобными себе, мы – животные.

Человек, лишенный общества, лишенный «другого», может остаться человеком, но лишь постольку, поскольку он уже стал человеком в общении с «другими», поскольку он лишен «других», а значит, когда-то был с ними.

По сравнению с этой, все остальные характеристики человека второстепенны. Homo sapiens – производное от «человека общественного». Первая заповедь гуманизма: «другой» и ты – одно и то же; без «другого» ты перестаешь быть человеком; ты остаешься человеком только до тех пор, пока человеком для тебя остается «другой». Убивая другого, убиваешь себя; крадя у другого, крадешь у себя; лжешь другому - лжешь себе. «Другой» – это все, это каждый, кто не ты. «Другой» – это люди. Как в своей конкретной индивидуальности, так и в своей абстрактной совокупности. Человек = общественный человек = homo humanus = отношение «я (человек) – «другой» (человек)». Человек – это отношение к «другому». Человек – это соотнесенность с «другим». Это фундамент.

Хайдеггер в «Письме о гуманизме» пишет: «гуманизм: раздумье и забота о том, как бы человек стал человечным, а не бесчеловечным, «негуманным», т. е. отпавшим от своей сущности. Однако на чем стоит человечность человека? Она покоится в его существе». - Мартин говорит о человечности человека по отношению к другим людям, о возможности быть бесчеловечным по отношению к другим, и сразу связывает возможность быть негуманным с отпадением от своей сущности. Это абсолютно верно, но почему, становясь бесчеловечным по отношению к другим, я отпадаю от своей собственной сущности? Здесь изначально нет прямой очевидной зависимости одного от другого. Гуманность человека по отношению к другому безусловно связана с его собственной глубинной сущностью, которая определяет его самого как человека, но как? Именно через то, что «я» и «другой» - это одно и то же. Становясь негуманным по отношению к другому, я теряю свой собственный человеческий облик, поскольку именно этот «другой» делает меня мной, делает из меня человека, поскольку «другой» – это я сам. Оскорбляя, унижая, уничтожая другого, я оскорбляю, унижаю и уничтожаю самого себя как человека, я выпадаю из единства с «другим», единства, которое только и делает меня человеком; я становлюсь животным. Гуманность человека и его сущность – одно и то же. Только гуманный человек есть человек вообще. Гуманные отношения между людьми - вот единственный критерий того, что перед нами действительно люди. Любое отчуждение между людьми – это разрыв связи между «я» и «ты», тобой и другим, нами и ними. Любое отчуждение антигуманно и любая антигуманность есть продукт отчуждения. Отчужденный человек – это не человек, он потерял свою сущность – другого. Отчужденные отношения – это не человеческие отношения. Общество отчуждения – это не человеческое, это нечеловеческое общество, это общество людей, лишенных своей определяющей сущности. Отчуждение - это когда другой перестает быть мной самим, это когда я перестаю быть «другим» и, следовательно, самим собой, это когда, наконец, существует мое и твое, наше и их, мое право и твое право, мои интересы и твои интересы. Гуманизм – единство меня и тебя, моего и твоего. Гуманизм – это мы, или одно «я», гуманизм – это наше, или одно «мое», гуманизм – это цельный и неотчужденный человек.

Понятно, что Аристотель, давая свое определение человеку, говорил прежде всего непосредственно о представителе цивилизованного античного мира. Т.е. он не давал универсального определения человека, или, вернее, человек и «человек Эллады» были для него одним и тем же. Рабы и варвары исключались из объема понятия «человек». У римлян этот момент получает осознанное и акцентированное выражение.

Первое, что делает гуманизм в форме римского гуманизма - подчеркнуто рассекает человечество на две части: homo humanus и homo barbarus. Первый – «человек Рима», второй – все остальные. Humanitas человека определяется его цивилизованностью, приверженностью к римской добродетели и образованностью.

Экстраполируя этот гуманизм на современность имеем следующее. Homo humanus – это человек империи, т.е. «миллиарда», или человек «цивилизованного мира». Его humanitas определяется следующим: приверженностью к стандартам западного, либерального, «демократического» образа жизни (имперская добродетель) и способностью воспроизводить мир high technology (образованность). Весь остальной мир - homo barbarus. Политика по отношению к варварам, такая же, как в Риме – политика господства и сдерживания.

Что происходит? С одной стороны, объем понятия «человечество» распадается на две логически равные половины: человечество и человеческое «не-человечество». С другой стороны, поскольку определяющим критерием принадлежности к человечеству становится цивилизованность, римляне дают второе фундаментальное определение человеческой сущности: человек – это человек цивилизованный, разумный (варвар - это, в первую очередь, человек «неразумный», и потому – не человек вообще). И Рим дает нам развернутое понятие о том, в чем состоит его «разумность». Во-первых, это его цивилизованность, в отличие от дикости, во-вторых, это способность к цивилизованному политическому общежитию с равными себе, в-третьих, это его образованность, т.е. интеллектуальная развитость, разум непосредственно.

Цивилизованность на базе рационализма, разумности – это второй важнейший момент гуманизма. Римский гуманизм - это включение в качестве определяющего сущность человека фактора нашего отношения к природе, или наших отношений с природой, с миром нечеловеческого. Дикий, опустившийся перед лицом природы человек лишается права называться человеком. Мы можем иметь гуманное общество, но без достаточно развитой цивилизации, культуры, мы остаемся неполноценными людьми. Перед лицом мира, перед лицом природы, нецивилизованный, полностью «естественный» человек становится в один ряд с животным, хотя наше общество при этом может быть построено на совершенно гуманных принципах и оставаться человеческим даже при сведению элемента цивилизованности к минимуму. Но за каким-то порогом этого минимума мы перестанем быть людьми, несмотря на всю нашу гуманность, и этот порог цивилизованности, скорее всего, совпадает с порогом гуманности.

Римский гуманизм дает второе определение человеческой сущности только благодаря тому, что противоречит первому, взятому в универсальном, абстрактном аспекте. Противоречие имеет исторический характер и настолько сильно, что гуманизм Рима в определенном отношении, а именно в отношении к универсальному абстрактному общечеловеческому гуманизму, абсолютно антигуманен. Можно сказать достаточно жестко: римский гуманизм в чистом виде, без учета исторической обусловленности, пересаженный на иную историческую почву, исторически неоправданный – это фашизм.

Привлекательность фашизма заключается как раз в том, что многие его идеологические установки на самом деле отвечают сущности человека, они гуманистичны без всяких натяжек. Эти установки – разум, красота и сила человека. Но они основываются на господстве, на превосходстве одних людей над другими людьми. Фашизм нарушает основной принцип гуманизма – единство человека с человеком и поэтому «коричневая» идеология убивает человека в человеке, несмотря на все, существенные, реальные, но вторичные элементы гуманизма, которые присутствуют в нем. Адольф на время вылепил разумных, красивых и сильных немцев, но достиг этого только ценой «элиминации» человека. События 2-й мировой, с этой стороны, – это война немцев с людьми. Конечно, они проиграли.

Элиминация рабов и варваров, которая сделала возможным определение человека как «человек цивилизованный», нарушила более фундаментальный, определяющий гуманность человека закон – закон единства человека с человеком вне зависимости от степени цивилизованности, закон нашего универсального родового единства.

В форме христианства гуманизм поднимается на следующую ступень. Отбросив все второстепенные и не существенные для гуманизма христианские фишки, мы увидим главное, что сделало христианство для развития гуманизма. «Нет ни эллина, ни варвара в царстве божием».

«Все мы одним Духом крестились в одно тело, Иудеи или Еллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом».

Это огромный гуманистический прорыв в нашем самосознании. Восстанавливается полное, цельное единство нашего рода, но восстанавливается только за счет того, что снимается второе важнейшее сущностное определение человека: его цивилизованность и его разумность в греко-римском смысле. Т.е. первоначальное христианство с рассматриваемой точки зрения, это духовный взлет и культурный упадок. Это логично. Христианскому гуманизму исторически противостоял гуманизм Рима, а римский гуманизм это прежде всего «цивилизация» и «разум» в противоположность варварству. Варвар - не человек. В Христе же – все братья, и именно в силу исторической необходимости, поскольку Рим, т.е. гуманизм цивилизации и разума, давил христианство, как варварское, нечеловеческое, с точки зрения римского гуманизма, движение, именно в силу исторической необходимости христианство вынуждено было принимать юродивый и «глупый» вид, имплицитно выражая то, что Лютер гораздо позднее высказал прямо и очень сильно, а именно то, что разум (на пару с цивилизацией) – потаскуха дьявола. Рим – это дьявол, посредством разума (т.е. римской цивилизации в целом) рвущий человечество на две половины. Человек христианский, принявший Христа - это тот, кто принял единство человечества, отрицая римскую установку деления на «людей Рима» и варваров, и он вынужден отрицать цивилизацию и разум, всю римскую добродетель, именно потому, что эта добродетель разрывает человечество на два неравноправных ошметка. Вспомним, что первоначально христианство – религия рабов и прочих… маргинальных элементов. В римском гуманизме разум, цивилизация разъединяет людей, является критерием деления людей на людей в римском смысле и не-людей, опять же в римском смысле. Христианство вынуждено бороться с «разумом», как с разделяющим людей критерием. С точки зрения римлянина, христианин антигуманен, потому что «безумен», потому что хочет превратить всех в неразумных варваров, или по крайней мере поставить в один ряд варвара и «не-варвара». С точки зрения христианина, римлянин антигуманен, потому что «разумен», потому что разделяет человечество по принципу принадлежности к «разуму», т.е. цивилизации.

Справедливо следующее: духовность христианства не в его «связи с божественным», а в той гуманистической функции, которую оно выполнило и пытается выполнять до сих пор. Оно объединило нас изнутри, оно распространило важнейшее аристотелевское определение человека как общественного животного на все общество, на все человечество. «Другим», определяющим тебя, стал не аттический грек или цивилизованный римлянин, а любой, все люди, все человечество в его совокупности, в его, т.е. нашем,

Говорят о человечестве. Но что такое человечество? Человечество – это я и ты.

родовом единстве. Возлюби ближнего как самого себя, потому что ближний – это ты сам. Без ближнего, «другого», «друга» нет тебя, вне зависимости от того варвар этот другой (не-человек для Рима) или не варвар (человек для Рима).

Христианство сделало упор на одно из определений сущности человека, но это первое из того, что делает нас людьми. В этом огромная мощь христианства, в этом, а не в «боге», или «христе» реальная сила христианства. Реальная сила христианства в его гуманизме, а не в его «божественности». Здесь самое время вспомнить Фейербаха, который по достоинству оценил христианство именно потому, что развенчал его иллюзии. Христианство велико и духовно только потому, что его «бог» - это абстрактный человек, абстрактное человечество. Христиане поклоняются человечеству в его абстрактной целостности и именно поэтому они гуманны, и духовны лишь настолько, насколько гуманны.

С рассматриваемой точки зрения, все средневековье представляло собой эпоху господства христианского гуманизма, как единства человечества перед «ликом божьим».

Т.е., по Фейербаху, перед своим собственным абстрактным ликом. Людвиг, конечно, с этой стороны, прав. Но христианство – это не только абстрактный гуманизм. Христианство – это реальный антигуманизм. Христианство, как и любая развитая религия вообще – дьявольских рук дело. По многим причинам.

Однако это был гуманизм, урезанный за счет элиминации греко-римского элемента. Христианство было отрицанием античности, а не ее снятием. К концу средних веков гуманизм представлял собой два отрицающих друг друга тезиса, последний из которых, в силу куда более глубоких и сильных обстоятельств, попросту задавил исторически предшествовавший ему римский вариант. Благодаря «другому» человек становится человеком (фундаментальное аристотелевское определение, ограниченный разделением на основе цивилизованности античный вариант гуманизма), «другой» - это любой другой (ограниченный элиминацией того, что внес античный гуманизм, гуманизм христианства). - Это движение вперед. Но оба, и я, и ты, остаемся неполноценными только в своем единстве, мы оба лишены второй фундаментальной характеристики человека. Христианство замыкало нас в неподвижном, «постисторическом» феодальном коллективизме. Оно закрывало нам все исторические перспективы как в социальном, так и в цивилизационном планах.

С одной стороны, христианский «бог» (абстрактный человек, абстрактная всеобщность человечества) задушил человека конкретного, человека индивидуального. Христианство запрещало человеку думать, поскольку разум его несовершенен (по сравнению с совершенным разумом абстрактного человечества), оно унижало конкретного индивидуума перед индивидуумом максимально коллективным по всем направлениям, и это, с какой-то стороны, было унижением именно «римлянина» в человеке, «римлянина», который видел свое достоинство и свою человечность в превосходстве над варваром, «римлянина»-индивидуума противостоящего варварской массе всех остальных, «римлянина»-индивидуума считающего свой разум выше разума всего остального человечества.

Средневековое христианство, как известно, не приветствовало любых проявлений индивидуальной творческой активности человека, за исключением тех, которые имели прямое отношение к пущему раздутию славы божией. Любой творческий человек просто обязан в каком-то смысле считать себя «умнее всего человечества» (умнее «бога»), считать себя способным открыть или узнать то, что не смог открыть или узнать никто другой. «Я не умнее других» - это смерть всякого творчества, всякого движения вперед. Человечество движется вперед всегда только потому, что находятся отдельные люди, которые умнее его самого. Любой творец, первооткрыватель, первопроходец – это «римлянин» по духу.

Однако, в реальной жизни слишком часто эти «римляне» нуждаются в том, чтобы их поставили на место. На самом деле, нет ничего отвратительнее талантливого, способного человека, презирающего массы, «толпу», «серых мышей» и т.д. С другой стороны, нет ничего красивее, человечнее, чем одаренный человек, утверждающий свое единство с любым «другим», со всеми «другими». Если чему-нибудь в этом мире и нет цены, то это этим людям, это умницы, это наши звезды, в них вся наша красота и вся наша сила. Esse homo.

Антигуманизм христианства заключался именно в умалении человека и его разума перед лицом как абстрактного коллективного человека, так и вселенной (вторая, наряду с абстрактным человеком, ипостась «бога»).

С другой стороны, - не хлебом единым. Боязнь цивилизационного рецидива, боязнь воскрешения разделяющего людей, т.е. разрывающего сущность единого «бога», дьявола цивилизации, закрывала нам дорогу к обретению все большей полноты своей сущности по отношению к природе, дорогу к материальному прогрессу. То, что для христианства материальное благополучие всегда означало царствование дьявола, «живота», телесного является его своеобразным родовым пятном, римским следом, оставленным противостоянием Риму и на долгие столетия сделавшим христианство темным, аскетическим гуманизмом абстрактного, всеобщего человека.

Эпоха Возрождения явилась эпохой разрешения, снятия противоречия между гуманизмом античности и христианским гуманизмом. Как известно, с одной стороны, Возрождение не было до конца атеистичным и, с другой, вернувшись к античной пайдейе, оно не вернулось к античному политеизму, воскресив лишь поэтические образы античных богов.

Личность снова получает право быть сильной и свободной, освобождается наш разум, нам возвращается право на здоровую человеческую чувственность (христианское неприятие чувственного - это опять же неприятие чувственного, порочного, вечно жрущего и вечно развлекающегося Рима), короче говоря, восстанавливается в своих правах все содержание римского гуманизма, за исключением одной вещи: артикулированного деления человечества на две неравные в своей человечности половины. Варварским, бесчеловечным провозглашается Средневековье, но уже не за его христианство, а за его, скажем так, антиантичность, за его интеллектуальное, этическое и эстетическое мракобесие. Новый человек становится «римлянином», но он не становится антихристианином. Человек Возрождения становится цельным. Его самоидентификация, его ощущение самого себя, его человечность не противоречит ни одной, ни другой основам человеческой сущности. Через сохранение христианства он остается духовно единым со всем человечеством, через восстановление античного гуманизма он становится цивилизованным, разумным, гордым, красивым и сильным человеком. И, главное, благодаря этой обретенной, наконец, целостности, в нас начинает пробуждаться чувство нашей собственной мощи, мы начинаем смотреть на окружающий нас мир другими глазами, мы начинаем видеть то, чего не замечали ни греки, ни римляне, ни христиане средневековья. У нас появляется чувство исторической перспективы, чувство достойного нас будущего, в нас рождается идея прогресса, стремление к освобождению от давления материального мира, стремление к утверждению человеческой свободы, человеческой сущности перед лицом мира, а не перед лицом другого человека. Мы стали смотреть на природу как на равного противника. У нас появляется настоящая наука.

В человечестве Ренессанса гуманизм и гуманистическое мировоззрение, обретение внутричеловеческого единства и определение человеческой сущности по отношению к миру, сливаются воедино. К XV веку наш, человеческий, род приобретает черты уже вполне оформившегося, определившегося по отношению к себе и по отношению к миру, целого. Но гуманизм Возрождения, как синтез античного и христианского гуманизма, это еще далеко не зрелый гуманизм, точно так же как люди Возрождения это еще далеко не зрелое человечество. Перед нами возникли новые и серьезные проблемы. Важнейшей из этих проблем стало само христианство и религия, как таковая. Причем религиозный вопрос встал перед нами опять-таки в двух аспектах: внутреннем (гуманизм, отношения между людьми) и внешнем (гуманистическое мировоззрение, отношения между человечеством и миром). Первый аспект поднял проблему формального единства человечества в христианстве и реального отчуждения, т.е. противоречия между моралью человеческого единства и братства и реальным разъединением и антигуманностью человеческих отношений. Мы стали догадываться, что христианский гуманизм, в общем точно отражая сущность человека, основывается на ложных предпосылках, приводящих к весьма сомнительным с точки зрения осуществления посылок самого христианства, следствиям. Второй аспект касался, собственно, философских и мировоззренческих проблем, возникших в процессе становления нашей науки: какова «истина мира»? с чем мы имеем дело – с творением божьим? с одухотворенной природой? с безличной материей? От решения этих вопросов напрямую зависело наше отношение к реальности, сам характер и направленность нашей научной деятельности, а также осмысление нашего места и роли в этом мире в целом (истоки, генезис человека, цель прогресса, возможность прогресса, наконец, смысл прогресса и т.п.).

Тот путь, который проделал гуманизм и гуманистическое мировоззрение в течение, примерно, четырех веков, известен каждому образованному человеку. Движение нашей мысли от греков и римлян, через Средневековье и Возрождение, Новое время, Просвещение, немецкую философскую классику к Фейербаху и Марксу, это движение и результат этого движения мы и называем традиционным европейским гуманизмом, а, заодно, и традиционной европейской философией.

Теперь резюмируем результат этого движения, то, что выработано в процессе этого движения на протяжении нескольких тысячелетий.

Человек, внутривидовые человеческие отношения. В чем заключается сущность человека? – В другом человеке. Вот – человек, что делает его человеком? Общество, другие люди, его принадлежность к человеческому обществу. Почему он человек? – Потому что он член человеческого общества, представитель человечества в своем лице. Без чего он перестанет быть человеком? – Без другого, без связи с другим, без связи с другим как «другом». Что нужно отнять у него, чтобы он перестал быть человеком? – Либо другого, либо связь с другим; без всего остального он может остаться человеком. В чем его человечность сама по себе (как нечто отличное от гуманности, от уже отношения к другому)? – Ни в чем, без отношения к «другому» нет человека. Другой и ты – одно и то же; без «другого» ты перестаешь быть человеком. Человек = общественный человек = homo humanus = отношение, связь, соотнесенность с другим человеком. Что значит человеческие человеческие отношения? – Это неотчужденные человеческие отношения, отношения, в которых «я» остается = «ты». Что значит человечность человека по отношению к другому? – Признание в другом самого себя. Что значит гуманность? – Признание единства человечества. Что значит быть бесчеловечным, или негуманным по отношению к другому человеку? – Поступать с ним так, как если бы он не был тобой самим. Связана ли гуманность человека с его сущностью? – Это и есть его сущность. Может ли человек остаться человеком будучи антигуманным? – это животное; становясь негуманным по отношению к другому, я теряю свой собственный человеческий облик, поскольку именно этот другой делает меня мной, делает из меня человека, поскольку другой – это я сам.

Равнодушный к другому - равнодушен к человеку в себе. Равнодушие – это то, что рвет связь между тобой и другим, следовательно, рвет связь между тобой и твоей собственной сущностью. Равнодушие – это то, что убивает человека и прежде всего тебя самого. Животное - равнодушно. Связь между людьми – это то, что нуждается в постоянной поддержке. Гуманизм никогда не бывает пассивным. Равнодушный к другому человек, человек, потерявший живую связь с другим – это животное. Если голод другого не становится твоим голодом, если неграмотность другого не становится твоей неграмотностью, если страдания и смерть другого не становятся твоими страданиями и твоей смертью, ты - животное. Другой - это любой другой: латиноамериканец, азиат, белый, черный, мужчина, женщина, молодой, старый, - любой.

Вышеперечисленные вещи знает каждый. Они вложены в нас с рождения, с того момента, как мы впервые видим лицо «другого». Это очевидные вещи. Бофре спрашивал в свое время у Хайдеггера (тот ответил как раз «Письмом о гуманизме»): «каким образом можно возвратить какой-то смысл слову «гуманизм»? – Это идиотская постановка вопроса, которая исключает возможность того, к чему стремится спрашивающий. С таким же успехом мы можем говорить о возвращении смысла словам «философия», «история», «человек». Все эти понятия никогда не теряли своего смысла. И это, кстати, тоже знают все. Когда кто-то делает вид, что ему уже непонятно значение этих слов, или, во что очень трудно поверить, ему на самом деле это непонятно, - это, во-первых, в какой-то степени его собственные проблемы, проблемы его совести или самой плачевной олигофрении, и, во-вторых, очень плохой симптом для всей эпохи в целом. Если какой-нибудь немец в начале 40-х подпихивает сапогом в топку мертвое, или еще живое, еврейское тело, и искренне думает о том, что он совершает абсолютно гуманный поступок, - это проблемы этого немца, а не проблемы гуманизма, и тем более слова «гуманизм». Хотя сам этот немец, как и вся его нация, безусловно, становится проблемой гуманизма, проблемой, которая решается не с помощью возвращения смысла слову «гуманизм», а с помощью оружия. Любой, не искалеченный отчужденным обществом, отчужденными общественными отношениями или общественной идеологией, человек всегда понимает, что такое гуманность, что такое он сам, так же как он понимает, что значат слова «воздух» или «солнце».

Хайдеггер отвечает Бофре: «вернуть ему смысл — это может означать только одно: опреде¬лить смысл слова заново». - В том-то и дело. Когда мы начинаем заново определять смысл подобных элементарных понятий, мы никогда не вернем им их смысл, мы уйдем от этого смысла еще дальше. Мы получим неогуманизм, потом постгуманизм, потом after-постгуманизм, но мы никогда не вернем себе чистое и прозрачное понимание гуманизма, чистое и прозрачное понимание самих себя, не вернем и завалим его грудами совершенно пустых и бесполезных рефлексий. Реально полезная вещь, которую мог сделать для гуманизма Бофре, это дать Хайдеггеру хорошего пинка за его собственную философию, а не поднимать идиотские вопросы о возвращении смысла слову «гуманизм».

Хайдеггер: «вопрос идет от намерения сохранить слово «гуманизм». Я спрашиваю себя, есть ли в том необходимость. Или недостаточно еще очевидна беда, творимая всеми обозначениями такого рода? Люди, конечно, давно уже не доверяют «измам»».

- Мартин, ты бы лучше спросил себя, а была ли необходимость – для немцев или человечества – в твоей философии? Давайте откажемся от слова «гуманизм», поскольку достаточно «очевидна беда, творимая всеми обозначениями такого рода». Хорошо, тогда давайте откажемся и от обозначения «человек», поскольку это обозначение уж точно натворило столько бед, что доверять ему не следует ни в коем случае. Откажемся и заменим его, например, обозначением «существо эпохи постмодерна». Мы, как раз, и не особенно ошибемся, поскольку на самом деле необходимо четко различать эти два понятия.

Отношения между человеком и миром, гуманистическое (философское) мировоззрение. Здесь все становится сложней. Если гуманность человека заложена в самой нашей сущности и нам оставалось только раскрыть, или, как сказал бы какой-нибудь постмодернистский придурок, «эксплицитно артикулировать» содержание нашей собственной сущности, то наше отношение к миру, наша человечность перед лицом мира, а тем более сущность, истина самого мира – это вещи, осознание и понимание которых могло быть достигнуто только ценой чрезвычайно долгих и сосредоточенных усилий совокупного человеческого разума. Но и это еще не все. Наша сущность, в общем, оставляет мало поводов и места для разногласий, хотя они возможны и здесь. Что же касается проблемной связки «человек и мир» и проблемы самого мира, то создается впечатление, что здесь возможна бесконечная и, в конце концов, бессмысленная и ни к чему не приводящая интеллектуальная резня и междоусобица, так сказать, перманентная мировоззренческая бойня, с восторженным перегрызанием глоток друг другу, тем более, что при разработке всех этих вопросов неизбежно всплывают проблемные поля, прямо или косвенно затрагивающие какие-либо частные интересы. Однако, здесь, для хоть сколько-нибудь не мутных глаз, по крайней мере, ясно одно: «истина мира», та штука, за которой гонялась наша метафизическая философия, имеет прямое, фундаментальнейшее отношение к проблемной связке «человек - мир». Мы, в общем, поняли, что такое человек и мы должны понять, что такое мир. В этом заключен наш жизненный интерес. Мы не можем определить своего правильного отношения к миру, если мы не можем определить что такое мир. Вся наша философия была направлена на поиск метафизической истины, в основном, лишь постольку, поскольку эта истина есть наша судьба. И линия нашего поведения. То, что глубинные метафизические проблемы никак не связаны с нашей непосредственной жизнью - иллюзия.

«Гуманизм Маркса не нуждается ни в каком возвращении к античности, равно как и тот гуманизм, каковым Сартр считает экзистенциализм. В названном широком смысле христианство тоже гуманизм, поскольку согласно его учению все сводится к спасению души (salus aeterna) человека и история человечества развертывается в рамках истории спасения. Как бы ни были различны эти виды гуманизма по цели и обоснованию, по способу и средствам осуществления, по форме своего учения, они все сходятся на том, что humanitas искомого homo humanus определяется на фоне какого-то уже утвердившегося истолкования природы, истории, мира, мироосновы, т. е. сущего в целом».

Этот кусок показывает, что Хайдеггер мало чего соображает в вопросе. Он сваливает в одну вневременную кучу Маркса, Сартра и христианство, представляя их как разные, сосуществующие один рядом с другим «гуманизмы», или виды гуманизма. В большинстве случаев идиографизм – это идиотизм. Мартин мыслит в лучших традициях модернистского идиотизма, а постмодерн, несмотря на все свои «post» и всю свою антитрадиционность, достойно продолжает эти достойные традиции.

К слову, в подобном мышлении очень многие склонны видеть некую глубину, в отличие от прямолинейной простоты все и вся «тотализирующих» и «упрощающих» в понятии развития и примитивной единой линии, подходов. Такие люди проглотят, например, Фрейзера, и считают, что они соприкоснулись с неким глубоким антропологическим мышлением, до которого какому-нибудь простачку Гегелю как до луны. Это повальная болезнь интеллигенции. Мужи здесь становятся мальчиками, а мальчики – мужами, большое – малым, а малое - большим. За счет этого держится вся постгегелевская буржуазная философия. Здесь не просто создается видимость мышления, но и видимость глубокого и скрупулезного мышления.

Внутриродовая человечность человека это основа нашей сущности, но это не вся наша сущность. Наше отношение к миру, наша практическая деятельность, наш взгляд на этот мир, понимание этого мира, наша жизнь вовне - это вторая часть нашей сущности. Осуществленный за пять столетий (XV - XIX) прорыв в глубине философского и научного миропонимания привел, мы подчеркиваем, реально привел гуманистическое мировоззрение к высшей, теоретически оформленной и вполне сложившейся зрелой форме. Сегодня все это либо ставится под вопрос, либо забыто (либо "забыто"), либо осознанно уничтожается.

К концу XIX века гуманизм как гуманистическое мировоззрение представлял из себя следующее.

Во-первых, были сохранены все традиции греко-римского, античного гуманизма. Хайдеггер ничего не понимает в вопросе. Сущностью человека по отношению к миру, к природе, остается его цивилизованность.

Во-вторых, гуманистическое мировоззрение сохраняет ярко выраженные рационалистические черты на основе выработанного Возрождением и Новым временем научного стиля мышления. Сохраняются также все целевые и аксиологические установки: идея материального прогресса, идея нашего исторического движения на основе этого прогресса и т.д.

Наша самооценка, базирующаяся на этих мировоззренческих установках: человек – это общественное, гуманное, красивое, разумное, гордое, сильное и самодостаточное существо.

В-третьих, «проблема мира» решается материалистически. Мы имеем перед собой детерминированный, обладающий объективными закономерностями, материальный мир, мир, не имеющий ни за собой, ни над собой, ни под собой, ни вне себя, никаких нематериальных предпосылок. Поэтому человек является высшей ценностью для человека, поэтому в мире не существует ничего, что было бы выше человека, поэтому человек ответственен только перед самим собой за сохранение своего человеческого облика, поэтому – ценность человека только в другом человеке, наконец, поэтому человек – творец самого себя и в смысле своей человечности как таковой, и в смысле сохранения своей человечности перед лицом мира. Единство «во христе» становится единством в человечестве, христианский гуманизм становится человеческим гуманизмом, а заодно поднимается и осмысливается проблема реального человеческого отчуждения.

Эти результаты тысячелетнего развития гуманистической мысли и есть традиционный европейский гуманизм. Понятно, что времена меняются, но задача людей, преданных самим себе – это развивать, продолжать свои традиции, а не уничтожать их. Мы растем и изменяемся, но наша сущность, то, что делает нас людьми остается всегда, как остается всегда тем же самым мир, в котором мы все живем.