Вечный вопрос. Есть мы и есть мир; есть мы и есть все остальное. Размышляя о самих себе, мы ищем смысл нашей жизни, размышляя о мире, мы думаем о смысле существования мира. В случае с человеком, т.е. с нами самими, с одной стороны, мы имеем каждую индивидуальную человеческую жизнь, с другой стороны, жизнь всего человечества в целом, во всей полноте нашего исторического существования. В случае с миром мы имеем, в общем, одно – весь мир в его абстрактно-всеобщей целостности и единстве. У нас есть три проблемных сферы, в рамках которых мы можем рассуждать о том, что мы называем смыслом - смысл жизни человека, смысл жизни человечества и смысл существования мира.

В языке существуют два близких друг другу понятия - понятие смысла и понятие цели. Они настолько родственны в рассматриваемом сейчас отношении, что чрезвычайно трудно уловить то, в чем они, собственно, отличаются, разнятся, друг от друга. На самом деле, есть ли разница в том, будем ли мы говорить о смысле человеческой жизни или о ее цели? Рыская умом в поисках целей, или одной цели человеческой жизни, мы пытаемся ответить на вопросы «зачем?», «для чего?», т.е. с какой целью мы живем. На эти же вопросы мы ищем ответ, когда говорим и о смысле нашей жизни. Не является ли слово «смысл» выражением того, что мы имеем в виду только одну, конечную, последнюю, абсолютную цель? Есть ли разница между смыслом и этой абсолютной целью? Может ли существовать вообще последняя и абсолютная цель?

Любая цель имеет смысл лишь постольку, поскольку она конкретна, не финальна и является звеном в непрерывной цепи других целей, имеет смысл лишь постольку, поскольку за ней, дальше нее лежит некая другая, следующая цель. Когда кто-то говорит о том, что он поставил перед собой какую-то цель, которая кажется ему конечной, возможно даже целью всей его жизни, то моментальная встречная реплика будет такой: ну и что…? ну и что дальше? ну, добьешься ты своей цели и что будет потом? Ответ «ничего» будет доказательством бессмысленности поставленной цели. Для чего, зачем, с какой целью ты это делаешь, почему, с какой целью ты поставил перед собой эту цель? - Ни для чего, ни зачем, без дальнейшей цели, просто так, т.е. бессмысленно. Слово «смысл» в данном случае опять же идентично слову «цель» в смысле дальнейшая цель, «цель, лежащая за этой целью». Любая цель имеет смысл лишь постольку, поскольку она имеет другую цель. Смысл и «другая, дальнейшая цель» - одно и тоже. Или, может быть, смысл - это встроенность, соотнесенность какой-либо цели со всеми целями, принадлежащими бесконечной целевой цепи? Когда мы ищем последней цели, последнего смысла жизни, мы можем найти только абсолютную, последнюю бессмыслицу. Последняя цель не принадлежит общей цепи целей, она не оправдывает ее, поскольку не приводит к дальнейшему движению. Замыкая цепь, она уничтожает ее бесконечно рождающийся, каждый раз новый, смысл. Ни один смысл, ни одна цель не может оправдать завершения смыслового, или целевого движения, не став бессмысленной. Последняя цель – это то, что завершает целевое, имеющее смысл, движение. Это точка бессмыслицы по отношению ко всему предыдущему движению, точка, которая не только не имеет смысла сама по себе, но и делает бессмысленным весь целевой, смысловой ряд. Цель может родить только цель, смысл может родить только смысл, т.е. возможность дальнейшего смыслового движения. Жизнь имеет смысл только в том случае, если этот смысл каждый раз порождает новый смысл и т.д. Жизнь смысла, как и всего остального – постоянное движение. Без движения, без постоянного «забегания за самого себя» смысл умирает. Когда мы пытаемся отыскать какой-то последний смысл нашей жизни, мы поступаем глупо. Мы пытаемся сделать невозможную, реально невозможную вещь – уничтожить движение, диалектику бытия. Именно в этом смысле поиски смысла жизни всегда метафизичны, и не мудрено, что никто и никогда не мог поймать за хвост хотя бы какой-то, пусть самый ничтожный, смыслик.

Говорит ли это о бессмысленности жизни и всего остального? И говорит, и не говорит. Скорее, это говорит о том, что не имеет смысла вообще рассуждать о смысле или бессмысленности, так же, как не имеет смысла и само выражение «не имеет смысла». Смысл и бессмыслица - одно и то же. И не только в том диалектическом смысле, что абсолютный смысл тождественен абсолютной бессмыслице. Бытие ценностно пусто, в данном случае равнодушно, индифферентно как к смыслу, так и к бессмысленности. В самом себе оно не несет ни смысла, ни бессмыслицы. Ничто в этом мире не имеет ни смысла, ни «бессмысленности». Их нет обоих, но их и не нет. Бытие таково, каково оно есть – и это все, и это ни «смысленно», ни «бессмысленно», ни разумно, ни неразумно, никогда ни то, ни другое и не «ни то, ни другое» и т.д. Бытие аксиологически пусто. Аксиологическая и семантическая нагруженность бытия, как такового, в общем равна аксиологической и семантической нагруженности постмодерна и обе равны нулю, а этот ноль не равен даже самому себе. То, чему он равен - это то, о чем вполне разумно, вполне рационально, предпочитал молчать Будда.

Нам давно уже пора забыть о неком объективном смысле нашей жизни и, мы надеемся, понятно, что не потому, что его нет. Смысл нашей жизни – это те конкретные цели, которые стоят перед нами здесь и сейчас. Сегодня у нас один смысл жизни, завтра – другой, и это правильно, это нормально, потому что это движение, а движение это не только жизнь, но - сама истина. Мы должны плевать на то, что у нас выходит бессмысленность бесконечного ряда не имеющих конца целей и смыслов, в бесконечности которого теряет смысл каждая конкретная цель, каждый очередной смысл. Как мы уже сказали, нет ничего ни «смысленного», ни «бессмысленного», но эта бессмысленность, в общем равноценная со всеми остальными, эта бессмысленность движения, - это наша жизнь, и тогда остается одна проблема: имеет для нас ценность наша собственная жизнь или нет? Согласны ли мы на то, чтобы жить, понимая, что наша жизнь не имеет никакого метафизического смысла, так же как и никакой метафизической бессмыслицы? Не согласны? Значит - в петлю: веревок хватит на всех. Но не заметно, чтобы бессмысленность нашей жизни мешала нам жить. Бывает, что жизнь загоняет в гроб или в петлю кого-то из нас, но в абсолютном большинстве случаев люди лезут в петлю из-за людей, а не из-за осознания бессмысленности жизни, как таковой. Равнодушие, подлость, ненависть, предательство, одиночество делают жизнь бессмысленной. Какое нам дело до смысла жизни, если у нас есть дружба, любовь, общение, возможность применения своих физических и интеллектуальных сил, возможность жить полной, насыщенной жизнью, не в сверхчеловеческом или ангельском «блаженстве счастливого покоя», а в постоянной динамике, в постоянном позитивном напряжении, которое только и может дать нам наше, человеческое, счастье? Разве этого мало для того, чтобы оправдать свое существование? Разве этого мало? Чего же больше?

Нет смысла жизни, нет бессмыслицы жизни - есть жизнь и есть очередные цели, более близкие и более далекие, которые мы можем, хотим ставить и ставим перед собой. Мы хотим жить и мы должны жить, пусть и без смысла жизни, но хотя бы для того, чтобы искать его, - и не просто жить, а жить свободно и одно это наше стремление полагает собой вполне определенные и осязаемые цели, для понимания которых не надо особенно напрягать наших мудрецов.

Наша негативная свобода ставит перед нами два объекта зависимости, два целевых направления жизнедеятельности - мир нечеловеческого и наши собственные отношения между собой. Два важнейших условия позитивной свободы – «господство»…

Мы закавычиваем это слово, поскольку всегда это «господство» представляло собой исключительно активную оборону. Над природой невозможно господствовать. Над ней «господствует» только «господь бог» и «господствует» только потому, что он исключен из природы, только потому, что его нет, не существует. Стремление к абсолютному господству есть не что иное, как стремление к абсолютному небытию. Смерть, несуществование – вот абсолютное господство над природой, все остальное – оборона от ее негативных по отношению к нам сторон.

…над силами природы, без всяких исключений, и над своими собственными общественными отношениями. Разговор о связи антропогенной зависимости с универсальной свободой мы оставляем на потом, но поскольку здесь затронуты цели нашей жизненной деятельности, надо сказать о целевых приоритетах или о иерархии стоящих перед нами целей, а этот вопрос автоматически затрагивает проблему их связи между собой.

На самом деле, если все наши основные…

Основные, а не проблемы, например, ЛГБТ, женской эмансипации или применения наркотических средств в ветеринарии.

…политически-социальные проблемы упираются в проблему глобальной нищеты, материальной необеспеченности на фоне социального неравенства, т.е. проблему, непосредственно связанную с нашей борьбой с универсальной зависимостью, то слету не так просто определить иерархию, относительную и абсолютную ценность этих двух направлений, а также их первичность-вторичность с точки зрения исторической реализации. То ли мы должны бороться в первую очередь с универсальной зависимостью, для того чтобы снять проблему материальной необеспеченности огромного количества людей, то ли мы сначала должны решать наши непосредственно социальные проблемы, для того, чтобы потом, возможно, более эффективно бороться с универсальной зависимостью. Это одно. Другое касается относительной и абсолютной ценности. Что здесь средство, а что здесь цель? Является ли нашей целью достижение социального равенства, «политической» и социальной свободы с помощью развития материальной культуры, или мы стремимся развить нашу материальную культуру посредством преодоления социального неравенства? Еще один, большей частью этический или что-то в этом роде, аспект: что для нас важней – материальное благополучие людей, или их политически-социальные свободы и возможно ли одно без другого?

Просим внимательно отнестись ко всему нижеследующему. Мы разделили универсальную зависимость на четыре пункта: 1) фоновая зависимость (питание, тепло, жилища), 2) болезни, 3) смерть, 4) пространственно-временная зависимость. Свободу мы с самого начала определили как феномен, имеющий отношение исключительно к миру нечеловеческого, т.е. исключительно к нашей универсальной зависимости. Понятия социальной и политической свободы появляются в определенный момент нашей истории и связаны со становлением отчужденного общества. Фундаментом, предпосылкой этого отчуждения стало, внимание, будем говорить прямо, свободно и ничего не стесняясь – становление частной собственности. Частная собственность представляет собой феномен, полностью завязанный на универсальную зависимость, это прежде всего экономический феномен, от этого идет вся дальнейшая пляска.

Мы еще не понимаем, что такое марксизм. Это просто и гениально. Это философия будущего, это философия жизни и смерти. Просим вас: не надо мудрствовать лукаво, не надо ненужных напряжений - будьте сами собой, снимите маски, будьте свободными людьми.

Этот экономический феномен порождает феномен социальный - отчуждение. Глубинная сущность всякой социальной, и уже потом «политической», зависимости – это экономическая зависимость, т.е. сущность всякой социальной несвободы, через экономическую несвободу, через экономическое необладание, экономическое отчуждение, упирается в сферу универсальной зависимости. Сама предпосылка отчуждения – частная собственность, ее возникновение, имеет своей предпосылкой развитие производительных сил, конкретно – наш неолитический рывок, качественный сдвиг в борьбе с универсальной зависимостью, который через «экономику», через ее простое возникновение, привел к качественному изменению наших внутриродовых социальных отношений. Антропогенная зависимость генетически уходит корнями в универсальную борьбу с природой. Все это говорит о том, что сами по себе наши социальные фишки, несмотря на их тысячелетний возраст,

С другой стороны, сколько этого возраста? С тех пор как окончательно разложились родоплеменные отношения и возникли первые рабовладельческие общества прошло от силы, с самыми большими историческими натяжками, не более 8–10 тысяч лет. Наша же история, как история борьбы с универсальной зависимостью, т.е. история с тех пор, когда человек взял в руки первую палку и первый камень – это полтора миллиона лет, как минимум. Отчуждение, частная собственность – это короткий, мгновенный, эпизод нашей истории.

…нечто достаточно мелкое, второстепенное, по отношению к универсальной зависимости.

Всю предшествующую историю, исчисляемую многими десятитысячелетиями или даже многими стотысячелетиями мы будем называть индустриальной историей, или индустриальной эпохой. С тех пор как мы впервые обработали камень и т.п., т.е. стали самостоятельно производить орудия труда, началась наша индустриальная история, история активной борьбы с универсальной зависимостью. Мы не хотим выдумывать новых терминов, поэтому мы будем использовать слово «индустриальный». Но мы просим забыть о всех «постиндустриальных» и «информационных» теориях общества, и о тех смыслах, которые вкладывали в понятие индустрии авторы этих теорий. Капитализм это не индустриальный способ производства в противовес феодальному и всем остальным. Все исторически существовавшие способы производства были индустриальными. Индустрия, материальное производство, борьба с универсальной зависимостью – это вся наша история со времен нижнего палеолита до нашего XXI века.

Однако, «постиндустрия» носится в воздухе. XXI век, или по крайней мере века, открывающие собой начало очередного тысячелетия будут переломными, должны стать переломными в нашей истории, и этот перелом будет не только концом частной собственности в ее глубинном, историческом, или, если угодно, классическом марксовом понимании и отчужденной социальной жизни человечества, существовавших на протяжении приблизительно, будем брать по максимуму, 10 000 лет, но и концом всей нашей индустриальной истории, насчитывающей 2 000 000 лет, т.е. превышающей в 200 раз длительность отчужденной истории.

Поскольку наши социальные проблемы явились следствием борьбы с универсальной зависимостью, понятно, что, наше общественное устройство не может быть абсолютной самоцелью, не может иметь первичное значение по отношению к универсальной свободе. Оно не может быть чем-то более ценным, чем универсальная свобода. В индустриальный период нашей истории объективно так и было. За материальный прогресс мы заплатили определенную цену. Объективной платой за повышение «экономической» эффективности нашей жизни в целом стала социальная свобода, потеря неотчужденного состояния общества. За десять тысяч лет существования социально-экономического отчуждения мы совершили невероятный скачок в развитии производительных сил, т.е. в эффективности своей борьбы с универсальной зависимостью. Максимально эффективной наша борьба с природой стала в период, когда экономическое и социальное отчуждение достигло своего апогея – в период капиталистического способа производства, который продолжается по сей день.

Анализ, конкретное выявление состава универсальной зависимости, дал четыре основных пункта. Индустриальная эпоха, все ее конкретное историческое содержание, это, в первую очередь, по существу, борьба с фоновой зависимостью. Борьбу с болезнями и глобальную пространственную экспансию можно рассматривать как своеобразную предварительную раскрутку, подготовку к штурму смерти и космоса. Борьба с фоновой зависимостью – это прежде всего повседневный материальный труд больших масс людей + организация этого труда и экономическое взаимодействие субъектов материального производства. Капитализм – это, во-первых, втягивание в процесс материального производства все более огромных масс людей, во-вторых, - все более сложная организация материального производства, в-третьих, включение в общий процесс производства всех без исключения планетарных экономических субъектов. Капитализм – это завершающий и высший этап нашей индустриальной истории, кроме которой у нас пока еще не было никакой истории. Капиталистический способ производства способен обеспечить полную фоновую независимость человечества и он уже практически сделал это. Это есть его историческая задача, и он ее уже практически выполнил. Феномен «постистории», чувство исторического конца выражает собой чувство ненужности дальнейшего индустриального прогресса, и он на самом деле становится не нужен в том виде, в каком он существовал на протяжения всего капиталистического периода нашей истории. К XXI веку мы полностью обеспечили свою фоновую независимость от природы. Но, самой собой, постиндустриального общества не может существовать никогда. Вся наша индустрия, все наше материальное производство будет существовать и впредь в снятом, фоновом режиме, и его развитие, повышение его эффективности, его интенсивное развитие будет продолжаться. В этом смысле нет никакого повода для того, чтобы говорить о неком будущем постиндустриальном обществе. «Индустрия» всегда была и всегда будет.

Оставшиеся направления - смерть, космос и наиболее сложные болезни требуют от нас прежде всего интенсивного интеллектуального труда, втягивания в него как можно больших людских ресурсов, его качественной организации и взаимодействия всех субъектов научной деятельности. «Рыночный механизм», «экономика» как таковая не имеет, не должна иметь никакого отношения к нашей научной деятельности. Наша «экономика» была направлена на борьбу с фоновой зависимостью и это было ее единственной функцией. Наша наука должна быть свободна не только от «законов рынка», но и от многих других, основанных на частной собственности, экономических прелестей. В частности от рыночного денежного обращения, как такового. Вся наша дальнейшая борьба с природой, наши дальнейшие жизненные цели, не имеют никакого отношения к «экономике» и «рынку», но имеют прямое отношение к нашей социальной жизни. Организация эффективной планетарной научной деятельности невозможна, во-первых, в условиях завязки всей нашей жизни на «экономику» и, во-вторых, в рамках планетарного, регионального, «национального»…

Закавычиваем, поскольку нам становится смешно и тошно от «национального» мышления, от этого пошлого и отвратительного полуживотного атавизма.

…и индивидуального отчуждения. Следующий, постиндустриальный в указанном выше смысле, этап нашей истории несовместим с частной собственностью; и не только потому, что он не имеет к «экономике» никакого отношения, но и потому, что «экономика» сегодня имеет отношение ко всему, относящемуся к совместной жизни людей - от науки до межиндивидуальных человеческих связей. Частная собственность как феномен, чрезвычайно способствующий развитию производительных сил общества, не только сыграла свою роль, не только больше не нужна нам, но и является существенным, коренным, препятствием для нашего дальнейшего исторического движения. Та чрезвычайно высокая степень эффективности совместной научной деятельности всего человечества, которая требуется для движения вперед, невозможна в условиях существования глобальных экономических – «национальных», региональных и т.д. – противоречий. Она невозможна в условиях деления человечества на «миллиард» и всех остальных; она невозможна при существовании голодающего и неграмотного человечества. Кроме того, сохранение частной собственности и рыночных отношений, неподконтрольность обществу богатейших людей планеты и, наоборот, подконтрольность общества небольшому элитарному коллективу богатейших людей планеты, делает наше будущее опасным. Вы понимаете, что такое попытка решения проблемы смерти в условиях существования планетарной элиты? Это … всему. Это очень опасно. Без полного социального равенства, без социального уничтожения элиты, нельзя браться за смерть. На любые научные исследования в области танатологии должен быть наложен запрет до тех пор, пока мы социально не уничтожим планетарную элиту. Общество будущего это исключительно эгалитарное общество. Но сегодня невозможен общественный планетарный контроль за деятельностью элиты. Мы можем официально запретить все исследования в социально опасных районах науки, но они будут продолжаться, и мы не сможем сделать ничего. Элита господствует над планетой через «экономику». Снова все замыкается на этой точке – частная собственность и отчуждение.

Социализм - это форма экономического и социального существования постиндустриального общества. Опять же, мы просим забыть об «опыте социализма ХХ века». Опять же, мы оставляем этот термин, поскольку не хотим ничего выдумывать. Без общественной собственности на средства фонового производства, имеющие глобальное, региональное и «национальное» значение, и больше не имеющих никакого исторического значения, у нас не будет будущего. Без социализма как нашей социальной базы, как общества исключительно эгалитарного типа у нас не будет будущего. В случае сохранения «либерального» общества, основанного на частной собственности и индивидуальном, «национальном», региональном отчуждении у нас будет плохое будущее, у нас будет постистория как форма существования глобального фашизма.

Мы отвечаем на поставленные ранее вопросы. 1) Что касается первичности-вторичности исторической реализации «свободного («справедливого») общества» и обеспечения универсальной свободы. – Обеспечение фоновой независимости предполагает отчужденное общество (общество несправедливости, неравенства, социальной несвободы), поскольку рыночный кнут, основанный на частной собственности, представляет собой чрезвычайно эффективный механизм интенсивной «экономической» работы (борьбы с фоновой зависимостью) общества. Но всему есть свой предел. Завершение индустриальной истории должно стать концом и частной собственности, и «рынка», и социального отчуждения. Должно, потому что все это уже не нужно, не имеет никакой эффективности по отношению к предполагаемым дальнейшим историческим целям. Ненужно, является тормозом и опасно. Важный момент: социализм, как и капитализм, невозможен «в отдельно взятой стране» - со времен Магеллана у нас нет «отдельно взятых стран». Социализм, как и капитализм, - это глобально-историческое явление; со времен Магеллана у нас нет ничего, что не было бы глобально-историческим. Материальное равенство, уничтожение всех отчужденных общественных отношений – все это должно затронуть все население планеты Земля, всех нас - белых, черных, желтых, красных, христиан, мусульман, буддистов, атеистов, «террористов», «святых», представителей африканских и австралийских племен - всех. От этого зависит наша судьба, поскольку материальное равенство напрямую связано с общим интеллектуальным ростом человечества, и он, этот рост, напрямую связан с нашими стратегическими историческими целями. Без глобального социализма космос, вселенная будет закрыта для нас, а о смерти мы уже сказали.

2) Что здесь средство, а что цель? Мы думаем все понятно. Наши внутриродовые эксцессы вторичны и генетически, и аксиологически. Но когда они препятствуют нашему дальнейшему движению к универсальной свободе, они становятся исторически первостепенными. Достигнутый уровень универсальной свободы, - на нынешнем этапе это прежде всего уровень фоновой независимости, - становится средством для достижения социальной цели, но становится только потому, что эта социальная цель, в свою очередь, является средством для последующего движения к более глубинной универсальной цели. Сегодня нашей непосредственной целью является достижение глобального материального и социального равенства, политической и социальной свободы, вообще снятие этих понятий и тех феноменов, которые репрезентированы в них, и возможность реализации этой цели полностью обеспечена тем уровнем общественного производства, тем уровнем развития нашей планетарной материальной культуры, тем уровнем фоновой защищенности, который дал нам капиталистический способ производства и частная собственность вообще.

3) Что для нас важней – материальное благополучие людей, или наши социально-политические свободы и возможно ли одно без другого? – Важней для нас универсальная свобода, и она не сводится ни к материальному благополучию, ни к политически-социальным свободам. Материальное благополучие - это фоновая независимость, это один их пунктов универсальной свободы. Социально-политические свободы - это средство для преодоления экономического отчуждения, а последнее – это предпосылка дальнейшего движения вперед в нашей универсальной войне, предпосылка разворачивания нашего нового универсального фронта. Вообще, этот вопрос идиотичен по существу. Ну, и поставлен он нами, естественно, потому что мы сами идиоты. С волками жить - по волчьи выть.

Мы закругляемся. Универсальная свобода аксиологически первична, социальная свобода аксиологически вторична, но сегодня именно последняя является вопросом жизни и смерти исторического человечества. Наши первичные социальные цели – выход из отчужденного состояния, организация глобального постиндустриального, постэкономического, постиндивидуального, постнационального, постafterpostmodern’истского, постпостисторического, пост-всего-связанного-с-частной-собственностью общества, т.е. социализм в его глобально-историческом понимании. Наши исторически вторичные на сегодняшний момент, но основные цели – смерть и космос.


Повторим то, о чем было сказано. Мы говорим о целях нашей жизни. Имеют ли они смысл "вообще"? Нет не имеют. Имеет ли смысл это «нет не имеют»? Нет не имеет. В смысле нет смысла, в бессмыслице нет бессмыслицы. Бытие равнодушно, на этом закончим и будем делать то, что делали всегда - жить.

Хочется сказать пару слов о религиозном «смысле жизни». Здесь есть два существенных момента: во-первых, «божественная жизнь»,

Или «открытие бытия в человеке, постижение бытия в его глубинах, …открытие божества» (Ясперс), или что угодно «неземное», потусторонне-духовное, "высшее" и т.п.

…как и все остальное не имеет ни малейшего смысла, во-вторых, сущность религии – это «бессмертие души», «жизнь после смерти», т.е. сущность религии – это смерть.

Первое. «Бог», или наше «бытие к богу», не снимает проблемы смысла или бессмысленности нашей жизни. Мы рождаемся, живем, умираем, потом нас сортируют как на сибирском этапе – кого «вверх», кого «вниз» - и что дальше? В своей конкретной бессмысленности это еще более бессмысленно, чем абстрактная бессмысленность простого ухода в ничто. Конечно, по отношению к «земной» жизни человека, «бог» представляет собой какой-то смысл, поскольку это то, «что будет потом». Дальнейшая жизнь в загробном мире выступает целью и смыслом нашей «земной» жизни как ее простое продолжение. Религия отодвигает бессмысленность человеческой жизни на одну ступень дальше. Больше ничего, и в этом вся ее мудрость. Если нерелигиозный пропагандист бессмысленности жизни ставит точку сейчас же, то религиозный певец «божественного смысла» или «божественного замысла» откладывает все на потом, и это не зависит от степени навороченности какой-либо из религиозных систем – все они заканчиваются одним и тем же – полной бессмыслицей. «Бог», «провидение», «законы кармы», «космический разум» руководят человеком – ну и что?; на человека возложена «богом» определенная задача посредника, поэтому жизнь имеет ценность не сама по себе, а поскольку она служит постепенному достижению высшей цели, лежащей частью вне земного существования, и пр. – ну, достигли высшей цели, ну и что? – Ничего, ничего, ничего... Достижение высшей цели невозможно? Движение по асимптоте? Движение ради движения? – Опять бессмыслица. Все - бессмыслица.

Абсолютная цель возможна. Это цель, замкнутая на саму себя, у которой ее дальнейшей целью является она же сама. Платой за ее абсолютность становится ее полнейшая бессмысленность. По отношению к человеку этой целью является жизнь ради жизни, по отношению к миру – существование ради существования, по отношению к «богу» - его бытие ради его бытия. Ни существование человека «к богу», или «в боге», ни существование самого «бога», не имеют ни малейшего смысла, или, по крайней мере, столько же смысла, сколько и обычная земная жизнь ради жизни. Религиозные ребята отодвигают абсолютную цель на одну или несколько ступеней дальше, ну и что? И если, по Розанову, например, да и по многим остальным, идея «земного устроения вовсе не есть разрешение вопроса о цели жизни, но только отрицание всяких подобных целей», то и идея «божественного устроения», «жизни в боге» как цель, не имеющего за собой никакой другой цели, «не есть разрешение вопроса» и т.д.

Второе. Вопрос о цели жизни напрямую касается смерти, он предполагает смерть и, наоборот, смерть предполагает вопрос о цели жизни. Мы ставим вопрос о цели или смысле жизни, предполагая под «жизнью» весь процесс жизни, всю сферу жизни в ее цельности и завершенности. Цель и смысл – это то, что лежит за, это всегда «следующее». За жизнью, как таковой, «начинается» смерть, она представляет собой «следующее», «цель» и «смысл» жизни, но это «следующее» полностью закрыто от нас, мы не видим, по определению не можем видеть его содержание. Феномен смерти это то единственное, что вообще заставляет, или когда-то заставило нас говорить о смысле жизни. Фрейд говорит, что «мы едва ли ошибемся, если придем к заключению, что идея о цели жизни существует постольку, поскольку существует религиозное мировоззрение», но само религиозное мировоззрение в своем развитом виде существует лишь постольку, поскольку существует смерть. Религия не смогла бы подняться выше своих натуралистических форм, если бы не было смерти. Когда говорят, что жизнь и мир не имеют смысла, то этим признают существование смысла, возвышающегося над жизнью и миром, следующего за жизнью и миром, т.е., по Бердяеву, «судят о бессмыслице мировой жизни с точки зрения духа», а по-нашему – с точки зрения смерти. Развитые религии пытаются раскрыть «содержание» смерти, и это раскрытие по определению должно дать смысл и цель жизни. Отрицание «содержания» смерти и есть атеизм, и, если верить нашим религиозным ребятам, поэтому атеизм является отрицанием «смысла жизни». Атеизм делает жизнь бессмысленной, но верующим только кажется, что их «вера» делает жизнь оправданной с точки зрения смысла. «Бог» так же бессмысленен, как и nihil, эта идея и есть другое, конкретизированное в вымыслах, лицо nihil.

Смерть, как нечто не имеющее содержания, лишает жизнь смысла, поскольку жизнь прекращается навсегда, без возможности сделать replay и т.д. Но если смерть есть переход в иное, жизнь как бы получает некий смысл, или смысл жизни, так сказать, пролонгируется, как пролонгируется и сама жизнь. Жизнь имеет смысл лишь при отсутствии «настоящей» смерти. Смерть имеет смысл и содержание, только в том случае, если ее нет. Христианин рассуждает приблизительно так: «если бога нет, человек обречен на смерть», т.е. смерть, не имеющую никакого содержания, действительную смерть, конец всякого существования как такового. «Подобно всем другим биологическим организмам, он должен умереть, и его жизнь, без надежды на бессмертие», – понятно, для христианина «бог» в данном случае, это прежде всего надежда на бессмертие, - «завершается могилой». «Жизнь - это лишь искра в бескрайней тьме: появится, померцает и исчезнет навсегда. По сравнению с бесконечной протяженностью времени срок человеческой жизни – лишь исчезающее мгновение, но это все, что нам здесь дано». Если «бога» нет, если наша судьба предопределена и мы живем в ожидании неминуемой смертной казни, то разве не абсурдна наша жизнь? Без «бога» и бессмертия она не имеет ни высшего, конечного смысла, ни ценности, ни цели. – Вся «вера» христиан сводится, таким образом, к жажде бессмертия, которое одно только может выступить аргументом против абсурдности жизни и необходимой и единственной предпосылкой бессмертия для христианина является бытие «бога». Но имеет ли смысл бесконечная жизнь, отсутствие смерти как грядущего nihil, неважно, на «небесах» или на земле?

«А.И.Введенский сознательно воздерживается от ответа на вопрос о смысле жизни, ограничиваясь доказательством тезиса, что сама его постановка возможна только в случае признания бессмертия души или продолжения личного существования за пределами земного бытия» ().

- Бессмертное существование не имеет смысла ни «в пределах», ни «за пределами земного бытия». Воздержание Введенского – пустышка. А «доказательство тезиса» таково: «если мы не верим в бессмертие, то нельзя уже верить и в смысл жизни» (Введенский). Поразительная глубина мысли.

Конечно нет. Христиане, бросьте все эти игры со смыслом жизни, и ответьте самим себе на такие вопросы: что вам нужно – «бог» или бессмертие? вы хотите жизни или вы хотите «бога»? и, если вам придется сделать выбор между «жизнью на небесах», т.е. смертью, и бесконечной земной, человеческой жизнью – каков будет ваш выбор? Когда вы ответите на эти вопросы перед лицом своей совести, без лжи и религиозной софистики, вот тогда в вас и отделятся зерна от плевел, и байки о смысле жизни будут здесь совсем ни причем.

Имеет ли смысл жизнь ради жизни, бесконечное во времени индивидуальное существование человека или человеческого рода в целом? Нет не имеет, и не потому, что в человеческом земном, имманентном, бессмертии рвется связь с потусторонним, трансцендентным, которое и есть смерть. Здесь перед нами бессмысленность одной бессмысленности без возможности перехода к другой бессмысленности. Ко всем вопросам о целях и смысле возможен только один разумный подход: что имеет большую ценность для нас – наше «земное», реальное существование с перспективой действительно неограниченной возможности жить или потустороннее, «божественное», крайне сомнительное существование, возможность которого нам обеспечена только в том случае, если мы не будем трогать реальную смерть и будем продолжать умирать и впредь, во веки веков.

Имеет ли ценность наша «земная» человеческая жизнь? Такую ценность, чтобы ее можно было бы сделать смыслом и целью самой себя? Ответы достаточно очевидны: если жизнь представляет собой по отношению к нам нечто исключительно мучительное, лишенную радости и тягостную юдоль скорби, непрерывное отчаяние и безнадежность, то цена ей, действительно - ноль. В этом случае жизнь не стоит того, чтобы жить, и здесь неважно, что ждет нас за последним порогом – «бог» или ничто. Любой вариант лучше, более ценен, чем жизнь. Но жизнь всегда оставляла нам возможность своего улучшения, мы всегда шли вперед, несмотря на все безнадежности столь частых и, казалось бы, безвыходных отчаянных положений, и жизнь вознаграждает нас за нашу стойкость, за безумие наших надежд и стремлений, за нашу смелость перед лицом любых невозможностей и недостижимостей. Эту унылую планету всегда освещало солнце, солнце нашей возможной свободы, и оно делало землю и существование на ней прекрасными. У нас есть мы, у нас есть наша человеческая любовь и дружба,

«Хотя никто не в силах сформулировать твердый и вечный смысл жизни, однако про этот смысл забываешь, когда живешь в дружбе и неотлучном присутствии товарищей» (А.Платонов, «Чевенгур»).

…и какое нам дело до каких-то там «непостижимых» и «высших» смыслов? Пусть «богу» останется «богово», всем «неземным» кесарям («духам», «ангелам», «дьяволам», «высшим сущностям», «высшим разумам», «небесным силам», всей этой расфуфыренной, кромешной и нескромной «высшей» братии) останется кесарево, а нам, людям, - наше, человеческое. Зачем нам чужое и чуждое нам?