Религиозное отношение к материальному миру полно противоречий. С одной стороны, религия представляет собой по-настоящему безумную войну на уничтожение с материей, с другой, она ведет к полному примирению с ней. На обороте религиозного воинственного идеализма написаны два слова: примирение и поражение.

Существует два основных типа религиозного сознания - восточное и западное или, скажем так, «буддистское» и «христианское». Корни у них одни – стремление к освобождению, к преодолению «греховности» существования, т.е. корни общечеловеческие, связанные с нашим родовым, естественным стремлением к универсальной свободе. Но разница в видении ситуации, в мировоззренческих предпосылках и самом понимании сущности освобождения огромна.

«Христос» - бунтарь, носитель прометеевского и одновременно «индивидуализирующего» и «индивидуалистского» начала. Христианство пытается «сломать» мир во имя человека и ради этого оно, с одной стороны, нуждается в трансцендентном, внемирном «боге-отце» и, с другой стороны, в искупителе-«безумце перед лицом мира сего», вселенском бунтаре, который своим подвигом перепишет заново все ветхозаветные скрижали.

«Будда» - мудрец, живущий, вернее, умирающий в гармонии с миром, полуматериалист, спокойно принимающий единое ничто мира. Для восточного типа религиозного мышления - в его рафинированном виде - освобождение или искупление от власти и господства природы есть освобождение от собственной природной воли, - отречение от нее. Христос ломает мир, утверждая вечную жизнь личности (западный индивидуализм в социальной сфере), Будда ломает самого себя, посредством спокойного просветления принимая «вечную смерть» (восточный коллективизм).

Христос, окровавленный и страдающий, прущий как танк против всей вселенной, глупый и безумный в своем подвиге утверждения, висит на кресте и кричит на всю вселенную о своем одиночестве. Будда, спокойный и просветленный как истинный «бог», принявший эту вселенную, такой, какова она есть, истинно мудрый в подвиге самоотречения, сидит в позе лотоса и молчит в единении с вселенной-брахманом. – Это две стороны человеческого естественного духа. Сущность истинного, полного человека в этом отношении – это соединение «будды» и «христа». Эта цельность спасет нас, если мы достигнем ее, если мы станем самими собой, такими, как мы есть в нашей естественной цельности и неотчужденности. «Будда» в нас даст нам ощущение единства с материей, единства с истиной материи, слитности с этим миром, своим спокойствием избавит нас от паники и ужаса перед лицом универсального и первоначального ничто. «Будда» убьет в нас глупого и бестолково зарвавшегося «христа», «будда» избавит нас от его иллюзий, «будда» в нас должен избавить нас от страха пустого мира, который вынуждает нас подкладывать под мир гарантии осуществления наших желаний. «Будда» сделает нас мудрыми, «христос» же убьет в нас «будду» - его пассивность, его глупую, ничего не желающую мудрость. «Христос» зажжет в нас огонь и жажду жизни, заставит нас идти на невозможное, идти против ничто и смерти, а не навстречу им, чтобы ни говорил в нас «будда», этот всегда трезвый и, в общем, равнодушный ко всему в своем спокойствии «мудрец».

Несколько слов о любви «будды» и любви «христа». Любовь «будды» можно назвать чистой любовью, любовью через единство, любовью через неотчуждение, в которой воплощен высший принцип гуманизма – «я» = «ты». Любовь «христа» - это героическая, активная любовь. Это даже не любовь, а готовность пойти на все, на любое «распятие» во имя любви, во имя ближнего своего, т.е. другого человека. Ведь сущность «Христа», сам «Христос», это не то, что он говорил, а то, что он делал. То, что он говорил в этом отношении было простым повторением «Будды». «Возлюби ближнего своего как самого себя», потому что ближний это и есть ты сам; вы - одно. Но «Будда», так сказать, просто констатирует факт и остается сидеть в позе лотоса, поскольку «мудр», а «Христос» идет на смерть ради того, что, как ему казалось, должно было спасти любовь, увековечить ее.

Христиане, в общем, ни имеют ничего общего с «христом». Они противоположны учению Христа. Тот умирал за любовь, а эти и пальцем не шевельнут, разве что только языком, который будет гадить «христа» в человеке перед лицом христианского Христа-кумира, бесплатного спасителя и любителя тошнотворных славословий в свой адрес, «господа-Христа», иго которого «легко и сладостно», как иго героина, пока его постоянно колешь. «Христос» и господство – это несовместимо, так же, как несовместима «христианская любовь» и сопливое «христианское милосердие» - с упованием не на себя, а на другого – «Христа», «господь-бога», «ангела-хранителя» и т.п., - с истинным, скажем так, «христовством» человека. «Христос» заблуждался только в одном, и «будда» в нас знает в чем, а «христос» знает в чем неправ «будда».

Христос и Будда – это наши собственные исторические духовные проекции. Это и есть мы сами. У человечества нет «учителей», мы всегда учим, или, вернее, раскрываем сами себя. К сожалению, еще и это надо понять. Противопоставление вот этих «учителей» всей массе человечества это, в данном смысле, и есть религия. «Учителя» никогда не дают нам того, чего бы не было в нас самих. Мы не можем духовно осмысливать себя всем скопом, все делается через отдельные личности, и наше духовное самопознание ничем не отличается в этом от нашей философии или от нашей науки. Мы же не называем «богами» или «просветленными», например, Ньютона, Гегеля или Эйнштейна, хотя они и есть в каком-то смысле «боги» и «просветленные» от науки и философии. Почему же мы называем «богом» Христа и т.д.? - А потому что мы называем «богом» нашу собственную отчужденную и абстрактную сущность, и всех тех, кто помогает нам раскрыть ее отдельные стороны, содержательно раскрыть самих себя, мы и называем «проводниками божественного», т.е. проводниками самих себя, людьми поддерживающими связь с нашей собственной сущностью и раскрывающими ее содержание. Объектом научного и, в известной степени, философского познания является мир, объектом гуманистического самопознания являемся мы сами.


Это глубинная противоположность восточного и западного духовного мышления. Но и здесь и там общей посылкой является то, что «дух» испытывает страдания жизни и смерти до тех пор, пока не отрешится от связи с природою, с миром, который равен «греху». Восточное мышление более искренне, оно видит, что «природа есть все», поэтому стремление к освобождению от природы должно быть направлено на самоуничтожение, обратной стороной которого является примирение, гармония с природой, спокойная готовность легко отказаться от индивидуального существования в пользу универсального бытия вселенной. Вершиной освобождения становится выпадение, уход из общего универсального круговорота всех «рождений, смертей, перерождений», из круговорота смены форм материальных конечных существований.

«В вероучениях нетеистского типа закладываются основы мистики как специфической практики, ориентированной на растворение в Абсолюте посредством специальных медитативных техник. Так, веданта основана на учении о соотношении атмана (индивидуальной познающей души) и брахмана (безличного Абсолюта); истинное знание (видья) есть знание брахмана (брахмавидья), и оно достижимо лишь посредством снятия индивидуального атмана в брахмане, созерцательного растворения в нем». «(Идеал пратьядхары как отвлечение от внешних предметов и достижение абсолютного покоя с полным угасанием растворяющегося в Абсолюте сознания в йоге; практика медитации в веданте)».

– В общем, все эти «медитативные практики» - это попытки умереть раньше смерти. Они играют своеобразную амортизационную роль в отношении объективности мира. Умри сейчас, и ты не будешь жить в страхе смерти, ты станешь мудрым и спокойным на всю оставшуюся жизнь. Убей эго, сотри свое сознание, умри, подготовься к смерти, пройди через нее, прими ее, и тебе станет легко жить, ты сгармонируешь со смертью. В христианстве есть много созвучных этому мотивов. Так нельзя. Необходимо чувствовать тяжесть смерти, необходимо чувствовать необходимость сохранения себя, иначе мы погубим все. Нельзя сдаваться миру, нельзя отказываться от себя. Мир – это аксиологическое ничто, пустота, мы должны противостоять ему. Через «медитативные практики» мы познаем единство материального мира (в этом истинный смысл и реальная польза стирания, растворения индивидуального сознания в объективности материи) – это нужно, это движение к раскрытию духовности «будды» в себе, через это придет «любовь в единстве», но необходим и следующий шаг – борьба за сохранение индивидуальных сознаний, поскольку нет жизни, нет любви, нет единства без того, что будет жить, что будет любить, что будет объединятся в этом единстве. С чистым «буддизмом» мы погубим все.

Мы взяли эти две цитатки у «справочных философов». Там, кроме прочего, сказано следующее: «Многие школы буддизма не признают существования Бога ( - в философском, в общем, по идее нейтральном в этом отношении словаре, слово «бог» пишется с большой буквы): человек в их понимании всегда связан с космическим первоисточником и может приобрести спасение через приближение к оси «колеса жизни», достигая состояния полного покоя. (Смотрите, какой «вывод»: ) Таким образом, космоцентрические религии могут существовать в формах теизма, пантеизма и атеизма». – За такие «выводы» в словаре, которым будут пользоваться в первую очередь, так сказать, еще не вполне оформившиеся люди, по-хорошему, морду бить надо.

«Буддизм» учит: рождение – страдание, старость – страдание, смерть – страдание, «связь без любви» – страдание, разлука с любимым – страдание, неудовлетворенное желание – страдание; всякая усиленная привязанность ко всему земному - страдание. Бытие, существование, жизнь во всех ее проявлениях – зло, несущее страдание живущим. Причины - в привязанности человека к воспринимаемому нашими чувствами миру перерождений. Любое чувство, страсть, желание лишь усугубляют страдания и приводят к новым. Чтобы вырваться из «бытия», необходимо преодолеть неведение, познать сущность мира, отказаться от жажды жизни, от стремления к наслаждениям и т.д. В итоге, спасение – в преодолении жажды бытия, в переходе в нирвану, в небытие.

Когда мы рассматривали проблему универсальной зависимости, мы говорили о первом, «абсолютном» рабстве человека в своем собственном простом существовании, рабстве «быть самим собой», в простом тождестве «я» = «я». «Буддизм» говорит именно об этом. Это на самом деле рабство. Но, во-первых, свобода от этого рабства есть смерть, поэтому не есть свобода, и, во-вторых, это абстрактное рабство, абстрактная необходимость тождества, универсальная зависимость пока еще в пустой, абстрактной совокупности всех частных несвобод и ограничений. В реальной жизни, в реальном существовании «я» никогда не равно «я», и в этом, в диалектике существования и заложена свобода, заложена возможность преодоления абстрактной необходимости быть самим собой. Движение и развитие – вот свобода от своего собственного абстрактного, мертвого «я». Далее. В реальной жизни за всякой скорбью следует радость, за всякой ненавистью следует любовь и т.д. И если существуют какие-то крайние ограничения и «огорчения», как постоянная нужда в пище, болезни, старость, смерть, то борьба и преодоление этих негативных и конкретных сторон существования – вот свобода от абстрактной и непобедимой в своей абстрактности универсальной зависимости. Но это уже западная, атеистическая, «бездуховная» мудрость.

«Буддизм», как впрочем, и христианство, и все религии вообще, имеет отличные, правильные посылки, но делает из них совершенно дубовые выводы.

Три «неуместных» слова. – Развитие производительных сил. Вообще нашей культуры.

Большинство христианских, особенно, в свое время, русских, философов отчаянно протестовали против «буддистского нигилизма». С одной стороны, чувствуя всем своим христианским нутром его стихийный материализм, с другой, чтобы оправдать свои еще более дубовые тезисы, хотя, опять же имеющие своими предпосылками совершенно адекватное понимание положения вещей. Е. Трубецкой: «Весь этот мир есть ложь; а потому и смысл жизни достигается лишь в полном отрешении от мира. – Жизненный идеал браманизма есть полное растворение всего индивидуального, конкретного – в безличном единстве мирового духа, в Браме.

Это аскетическое отрешение от всего доводится до конца в буддизме. Его идеал заключается в том, чтобы возвыситься не только над жизнью конечной, индивидуальной, но надо всякой жизнью как таковою, над самым стремлением к жизни, над самым желанием бессмертия. Буддизм оставляет без ответа самый вопрос о вечной жизни индивида, чтобы не будить в человеке того суетного желания жить, которое составляет корень всего мирового зла и мирового страдания». «То, что называется блаженством в браманизме, как и в буддизме, на самом деле не есть победа жизни, а, как раз наоборот, победа над жизнью и, стало быть, победа смерти».

- Истину глаголешь, Евгений Николаевич. - «Это – не спасение жизни, а спасение от жизни: «спасение» браманов заключается именно в уничтожении всех конкретных форм, всего многообразия сотворенного… Чтобы совершилось это «спасение», должно прекратиться всякое стремление, должны исчезнуть все яркие краски мирозданья». «В религии браманов – единая, вечная жизнь Брамы, исключающая множество индивидуальных форм; в буддизме – мертвая пустота, покой смерти в нирване».

Если бы творческая деятельность Евгения Трубецкого заключалась в «чистой критике» «буддизма» без добавления собственного христианского «позитива» - цены бы ему не было.

Булгаков о «западных буддистах» (Шопенгауэре, Гартмане и т.д.): «Для них возникновение мира есть следствие слепого и нелепого акта воли, как бы ошибки Абсолютного, повлекшей за собой мировой процесс и ввергнувшей само Абсолютное в «трагедию страдающего бога», причем вся эта история имеет закончиться бесследным уничтожением безрезультатного мироздания и новым погружением Абсолютного в тупой и сонный покой».

Надо сказать, «западный буддизм» имеет, так сказать, достаточно автохтонное происхождение. Вспомним Экхарта (XIV век) и Беме (XVII). Экхарт: «высшее блаженство, которое доступно духу, состоит в том, чтобы снова растекаться в ничто своего первообраза и совершенно раствориться в нем своей самостью»; «Ты должен любить Бога, насколько Он не-Бог, не-дух, не-лицо, неоформленное; а только чистое, ясное, простое единство, далекое всякой двойственности. И в этом едином должны мы вечно погружаться из бытия в ничто».

Экхарт правильно понимает, что такое «грехопадение» и чем его можно искупить - небытием, несуществованием, стать тем, же, что и «бог» - ничем. Суть его учения в тезисе о единстве человеческой души и «Абсолюта». Собственно, и само творение, т.е. грехопадение, нужно лишь для того, чтобы «Бог» родился в душе человека, а душа – в «Нем». Для возвращения к такому единению человек должен отказаться от самого себя, погрузиться в духовное убожество, внутреннюю «пустыню и нищету». Человек превращается в ничто, зато «душа» теперь – некий светлый(?) след, оставшийся после исчезновения человека. Это «ничто»…

Все наши «мистики» и пр. постоянно пытаются заигрывать с ничто, но никогда не идут до конца. Как бы «ничто», как бы «смерть», как бы «растворение». Они согласны даже с тем, что «бог» не существует, «стоит выше бытия», но он все же существует, все-таки «неисповедимо бытийствует». Ну и к чему все ваши предыдущие словеса? Чтобы добавить слово «неисповедимо», «божественно»? Дорогие наши мистики, не идти до конца – это грех. Вы коснеете в грехе в своих «как бы», «светлых пятнах», «неисповедимом существовании» или «божественном бытии» и т.п. Вы отчаянно цепляетесь за грех. Когда вы скажете: «бога нет» без всяких зацепок, без всяких обходных путей и задних дверей - тогда вы очиститесь от «греха», вы станете «буддами», если угодно. К Экхарту все это не относится – он идет до конца, но в этом случае ему не следовало бы класть начало. С самого начала либо молчать, как рыба, либо писать и говорить о том, что «бога» нет.

…есть основная категория человеческого бытия. К нему приходят через убожество, а из него исходят свободой ( - снова «грех»). Отречение от всего оказывается высшим благом, смирение и пустота человеческого бытия – самой большой силой. И «Бог» не может не войти в очищенную опустошенную «душу».

Однако и этого, по Экхарту, еще не достаточно. Человек должен отречься не только от самого себя и мира, но преодолеть свою связь также и с «ипостасным Богом». Подлинная свобода есть свобода от мира, от себя и от «Бога». И только тогда «душа» сливается с «неизреченной Божественностью». Таким образом, у человека совершенно особая миссия. Человек замыкает собой круг, начало и конец которого в «Абсолюте».

- Экхарт, в общем, молодец, он все понимает правильно, но не понимает одного и главного - мы должны существовать для того, чтобы круг был замкнут. Всему свое место. Чтобы «мистический круг» Экхарта был замкнут, человек должен обладать всей полнотой своей человеческой сущности. Мы не только не должны «уходить в абсолют», растворяться в нем, но мы должны делать все, чтобы этого не произошло. Если угодно мыслить идеалистически, то это и есть наша роль в бытии «абсолютного бытия», как понимал его, допустим, Гегель. Человек должен жить, человек должен существовать и существовать самим собой, через себя самого, исходя из своей собственной сущности, мы должны быть настоящими – вот требование истины, вот требование вселенной, вот требование материи и требование разума. Мы должны понимать свое единство с материей и понимать свое отличие от нее.

Когда мистика ищет спасения в уходе от мира и хочет таким образом приблизиться к «единственно истинному бытию», она приходит к этому миру, она толкает нас в единственно истинное бытие материи. Это касается всех религий вообще. Это и есть мировая религиозная западня для всех нас. Мы не хотим принять этот мир, и это нехотение приводит нас к миру, может окончательно привести, вернуть нас в «единственно истинный» материальный ноль. Любая религия – это жуткий материализм, это надо понять. Только принятие мира, принятие своего собственного материального существования, попытка закрепиться в мире, в конечном существовании, - «конечность», «ограниченность», «оформленность», «идеальность», «духовность» и существование - одно и тоже, - только это принятие есть предпосылка к утверждению «духа человеческого». Потом – война, борьба за самих себя, за свою свободу, свою любовь, за свою личность,

«В ходе космической эволюции из исходных сущностей, или таттв, на определенном уровне развивается новая таттва, ахамкара или чувство личности. И эта сущность должна быть разрушена всеми возможными йогическими средствами, ибо именно она препятствует соединению с космическим Пурушей» ().

– Без конкретной личности не существует ни любви, ни вообще ничего, связанного с «духовностью». Сам «дух» - это отношение между как минимум двумя личностями. Все, сказанное в цитате, - абсолютный материализм, абсолютная смерть «духа».

…за своих любимых и за своих друзей, за всех людей на этой планете, благодаря которым во вселенной и существуют все отличные производные от нашего духа. Только это спасет нас от истины материи, истины «абсолюта», истины ничто и истины смерти.

«Бог» и материя - одно и то же. Кроме мира, материи нет ничего, и, идеально подкладывая под материю «бога» и т.д., уповая на него, мы не придем ни к чему, кроме самой материи. Мы гарантируем всем нашим «мистикам», всем нашим «верующим» полное и неизбежное слияние с богом. В этом мире по-настоящему гарантировано, заповедано только одно – смерть, возвращение в исходное состояние, в материю, в ноль. И там, конечно же, не будет ни страданий, ни плача, ни греховной суеты сует,

«Никакие несчастья не случаются с тем, кто не привязан к имени и форме». - Никакие несчастья не случаются с тем, кто не привязан к духовному. Никакие несчастья не случаются с тем, кого нет.

…не будет ничего, будет – «бог», «нирвана», «абсолют», смерть. Не нужно никаких «подвигов самоотречения», все будет сделано за нас, все гарантированно и неизбежно. «Непостижимое выпадение в непостижимое ничто» (Иоанн Таулер). – Как много слов. И, по Таулеру, в этом состоит «вся задача духовной жизни».

«Свобода» - в отречении от «внешнего природного бытия». Но какая свобода? - Свобода своего небытия; свобода самостоятельно уйти туда, куда мир рано или поздно сам, без ненужных напряжений, вернет каждого из нас; свобода сдачи всех позиций, свобода капитуляции и отказа от «слишком тягостной» борьбы.

Федоров, уникальный человек, который, может через многие, многие столетия, будет оценен по-настоящему, изо всех сил костит «буддизм» именно с этих позиций: «…если вестники Воскресения успеют объединить весь мир в деле воскрешения, т.е. если противник воскресителя, Христа, Антихрист, не произведет разрыва. Противник же этот – буддизм, в коем сосредотачиваются, соединяются, дарвинизм и спиритизм, агностицизм, как продукт позитивизма, пессимизм Шопенгауэра, Гартмана и других, т.е. буддизм западный и восточный. В случае успеха этого антихриста и по христианскому учению останется место только трансцендентному воскрешению, как наказанию для всего вообще рода, а для виновников разрыва в особенности».

Николай Федорович оставляет лазейку «трансцендентному воскрешению» как наказанию для «рода человеческого». Самое страшное в том, что не будет наказания. Будет смерть и все, т.е. наказание совпадет с неисполнением «общего дела». Хорошо, если «бог» есть, пусть даже и наказывающий. Такое наказание подразумевает возможность искупления. Мы должны понимать, что у нас не будет возможности «покаяться» и, возможно, начать все заново. Понимая это, мы будем крепче держаться за себя самих и за наше «общее дело». Это даст нам шанс. Что касается «дарвинизма» в этом перечне «противников воскрешения», то Николаю Федоровичу простится это. Ему простится вообще все, «ибо возлюбил много» и чувствовал истину. Вообще, если мы выиграем эту войну, у нас не будет правых и неправых - все простится всем, но сейчас мы не можем позволить себе этого. За иллюзии и ошибки сейчас надо бить - слишком велика цена победы и цена поражения. Потом пожалеем и простим всех.

«Буддизм», для Федорова, «вовсе не вера, не дело, а лишь сомнение (философия) во всех и во всем, бездействие, отречение, отчуждение от всех и всего, от Бога, от людей, от природы, от самого себя – словом, полное уничтожение».

- Но «христианство», Николай Федорович, ведь то же самое. Не дело, а вера, причем вера в то, что уже все сделано. И сам ты не христианин, а человек, иначе не было бы твоей «философии общего дела». Настоящий христианин не должен даже сметь думать о том, что нужно что-то делать «после Христа», ибо грош цена его христианской вере, ибо тогда «мала вера его», ибо тогда он не верит в «Христа» и его благую весть: «побеждена смерть…»; ибо, в таком случае, «Христос» не до конца «победил» смерть и т.д., и т.д.

Заметьте, вроде «парадокс». Христианский мир, со своей религией «завета», «уже-завета», уже бывшей «благой вести», «уже спасенный» христианский мир (в отличие хотя бы от иудаизма, где «мессия-искупитель» еще должен быть) создает глобальную техногенную цивилизацию. Христиане, как никто другой, рвутся на куски, чтобы реально бороться с миром, с нашей универсальной зависимостью. Христианский мир раскручивает науку, в христианском мире рождается атеизм. Знаете почему? Потому что «Христос» - это «Прометей». Западный тип человека – это прометеевский тип. Не случайно северные варвары, разрушившие Римскую империю, так быстро впали в «иго Христово». Эта вера почти полностью совпадала с их собственной внутренней сущностью. «Христос» - это тот, кто набил морду всему материальному миру, наплевал на все его законы, перевернул этот мир в самом корне, «смертию смерть поправ». «Христос» - это бунт, это свобода, это равенство (вспомним, кем были первые христиане еще во времена относительно прочного Рима). «Христос» - это часть человеческой сущности исторически наиболее развившаяся в западном типе человека. «Христос» - это наш идеальный вселенский бунт. Развитие «христовства» в человеке должно было привести и привело, с одной стороны, к «богоборчеству», атеизму, с другой стороны, к теперь уже реальному вселенскому бунту - к интенсивному развитию культуры как средства реального набития морды этому миру. Ранние христиане хотели и ставили цели, более поздний западный человек делает и движется к поставленным идеальным целям ( - чем вызван этот скачок в сознании? – развитием производительных сил). Внутреннего противоречия здесь нет. И христианином и атеистом, западным человеком вообще, движет одно человеческое чувство – стремление к универсальной свободе, в принципе отличное от восточного понимания этой свободы. Противоречие возникает, когда более поздние христиане продолжают грезить представлениями, сложившимися на исторически ушедших предпосылках чистой идеальности христианства. Законсервированный христианин должен отвергать прогресс как нечто с некоторых пор бессмысленное, но в этом отвержении прогресса он противоречит сам себе, он противоречит внутренним предпосылкам своего собственного христианства. Вот почему, кстати, современные христиане с такой охотой воспринимают и пользуются всеми материальными благами современного мира, тогда как «по идее» они должны полностью отвергать их. Это пользование совпадает с предпосылкой их христианства, с предпосылкой совершенно человеческой – жаждой свободы от материального мира. Они обвиняют во всех смертных грехах атеизм, они унижают науку (заметим, все более и более скромно), но они пользуются всеми достижениями «ненужного прогресса». И это правильно, это по-человечески. Не - по-человечески - это дубовое, слюнявое, «чисто духовное», чисто никакое христианство в котором, все гарантированно, все заповедано, все завещано и все «уже».

Вот Розанов говорит: «весь мир, по мере того как он внимательно глядит на Иисуса, бросает все и всякие дела свои - и умирает». «Смерть и познание Бога как-то взаимно требуются». «Вообще вся история, быт, песни, литература, семья суть задержки, теперь уже слабые - со времени Христа слабые - задержки мирового испепеления всех вещей во Христе-смерти. Смерть - вот высшая скорбь и высшая сладость. Таинство смерти никто ведь не разгадал. Она венчает скорби, а в скорбях истома таинственной эстетики. Трагедия трагедий. С этих точек зрения Христос есть Трагическое Лицо - как всегда и открывалось человеку, вождь гробов».

– Это и есть христианство, настоящее христианство, Николай Федорович. Розанов честен.

Где же быть «делу», если со времен Платона мир – пещера, тюрьма, из которой надо выйти на свет «идеального солнца». «С тех пор как воскресший Христос победил смерть, она рассматривалась как новое рождение, как восхождение к жизни вечной, и потому каждый христианин должен был ожидать смерти с радостью» ().

- Так и будем выходить, так и будем «восходить», один за одним, тысячами, миллионами, миллиардами пока не погаснет наше реальное солнце и не наступит полная «свобода» для тех, кого нет. Люди, подумайте, чего стоит наша идеальная «мудрость», чего стоят наши идеальные «победы над смертью», чем оборачивается для нас идеальное унижение мира. Чего стоит религия, для которой «из всех часов человеческой жизни наиболее важным является последний», религия, «которая предсказывает прекращение земной жизни вообще и заставляет всех живущих жить, так сказать, в пятом акте трагедии», религия, которая, «конечно, пробуждает «глубочайшие» и «благороднейшие» силы», но которая «враждебна всему новому, всякому смелому опыту, всякому свободному и естественному желанию». Чего стоит религия, которая «противится или равнодушна к всякому прорыву в область неизвестного, так как там у нее нет ни привязанностей, ни надежд», которая «мирится с вновь возникающим, только скрепя сердце, чтобы при первом удобном случае отодвинуть его в сторону и принести в жертву, как соблазн к жизни, как ложь в оценке бытия». Она ничего не стоит. Это был Ницше.

Религия - это смерть. И физическая, и духовная, и какая угодно. В этом отношении христианство ничем не отличается от «буддизма». Стремление христианина к unio mistica с «богом» есть стремление «буддиста» в ничто, в «нирвану», и, в конце концов, в материю – не больше. Зачем дух человеческого единства, зачем работать вместе на будущее (какое может быть будущее, о каком будущем вообще возможно здесь говорить?), к чему способствовать нашему движению к свободе и иметь его вообще в виду?

Далее >>>