Тоталитарные скрижали бытия


В этой статье мы постараемся дать классическую, в какой-то степени шаблонную характеристику материального мира, не вдаваясь пока в подробности неких собственных замечаний по поводу классических, фундаментальных, философских проблем онтологии и теории познания. Классический постгегелевский материализм дает полную, вполне разработанную, картину мира, и этого пока достаточно. Мы извиняемся, но имея в виду сложившуюся ситуацию мы вынуждены говорить о самых, казалось бы, элементарных вещах.

Фундаментальное материальное единство мира, повальная тотальность и тотальная повальность материи – это исходный пункт, с которого мы должны начинать разговор о свободе. Именно, с констатации железного факта - человек всецело есть «продукт» материи. Нельзя оставлять ни малейшей лазейки для протаскивания иных источников нашего бытия. Мы не имеем на это права, поскольку последовательный материализм есть крайняя из возможных мировоззренческих посылок и, в отличие от противоположной крайности, только он, если мы не желаем уйти в ноль, не оставляет места бездействию. Трансцендентность - в любом ее понимании - должна быть уничтожена в наших головах, сердцах и душах, иначе, рано или поздно будем уничтожены мы сами. Политика простого игнорирования метафизических вопросов a la постмодерн и классический философский идеализм в этом отношении, как впрочем и во всех других, – одно и то же.

Вечно изменяющаяся, динамичная, никогда не равная самой себе,

Друг постмодернист, - это одна сторона. Это твоя «ризома». Но это одна сторона.

…и в то же время всегда остающаяся одной и той же…

Это, друг постмодернист, - сторона вторая. Это единство материальной субстанции, которое пронизывает всю мировую «ризому», которое связывает между собой все фрагменты бесконечно разнообразной мировой мозаики.

…материя, материальная необходимость, детерминизм, закон, снаружи и внутри, по крайней мере в тех материальных областях, с которыми мы непосредственно взаимодействуем…

Остолбеневшая всем квантовая механика. - «Данные, видимо, показывают, что физические законы, в которые мы до сих пор верили, применимы лишь к большим скоплениям атомов, в то время как отдельный электрон ведет себя, как ему вздумается. На мой взгляд, это только промежуточная фаза исследований, и физики со временем обнаружат законы, управляющие микроявлениями, хотя эти законы могут весьма значительно отличаться от законов традиционной физики. Как бы то ни было, стоит заметить, что современные учения о микроявлениях не имеют существенного практического значения. Наблюдаемые движения, да и все движения, которые что-либо значат для человека, включают большое число атомов и подчиняются старым законам…Современные физические учения, таким образом, не влияют сколько-нибудь значительно на человеческие проблемы» (Рассел).

- От себя добавим: несмотря на то, что за время, прошедшее с тех пор как Рассел говорил все это, учения о микроявлениях начали играть огромную практическую роль в нашей жизни и оказывать огромное влияние на человеческие проблемы, главная мысль остается: человек – не субатомная частица, мир человека - не вселенная планковских масштабов и большинство тех явлений, с которыми мы непосредственно имеем дело, подпадает под категорию классических или, во всяком случае, вероятностных законов.

… – это то, что мы встретили, родившись в бездне универсума. С другой стороны - лишь благодаря этим цепям мы существуем.

Материальное единство мира субстанционально. Материя как субстанция не ограничена во времени и пространстве, вечна во всех возможных и невозможных смыслах, абсолютно всеобъемлюща. Ни вне ее, ни за ней, ни под ней, ни над ней нет ничего. Материя является единственной исходной реальностью в самом последнем значении этого слова. Она была, когда нас не было, ей нет до нас дела, когда мы появились, она – абсолютная, индифферентная по отношению к нам тотальность, без конца и без пределов. Позже мы увидим, что «материя» - это прежде всего аксиологическое, оценочное и ценностное понятие.

Движение, пространство, время в том виде, в каком они «явлены» нам как высокоорганизованным системам отражения, суть способы существования единственной исходной реальности – материи, атрибуты, характеризующие ее бытие с определенных сторон: движение – со стороны процессуальности, пространство и время – со стороны структурности. Материальные процессы многосторонни и едины, тотальны. Все сущее, все вещи и явления, их связи и отношения создается в результате единого мирового процесса развития. Все принадлежит к единому, вечному и бесконечному целому, которое мы называем космосом, природой или универсумом. Аминь.

Когерентность. Постмодернистские, уже давно седые, ребята, выдают великолепные тезисы о «новом стиле мышления», о том, что «новый фундаментальный опыт» человечества «невозможно заставить говорить на тысячелетнем языке диалектики» и пр. Диалектика есть живая связь всего. Диалектика это язык живого мира и язык живого человека. «Новый фундаментальный опыт» постмодерна – это опыт трупа, опыт мертвого человечества, в котором полностью, разрушена не только «связь всего», но и связь вообще чего-либо с чем-либо. И его, этот разложившийся постмодерн, уж конечно, нельзя заставить говорить на тысячелетнем живом языке диалектики.

Говорят, что постулируемый постмодернизмом «новый опыт» может быть «интерпретирован как опыт нелинейного видения мира». Мы позже разберем эту щекотливую проблему «нелинейности», а пока скажем только следующее: «нелинейность» философского постмодерна – это состояние мертвой философии, это нелинейность принципиального и полного разложения. О «нелинейных процессах» синергетики будет короткий и быстрый разговор в своем месте.

Существование любого феномена (система, процесс, явление) по необходимости связано с существованием других феноменов. Все находится в зависимости друг от друга. Всеобщая тотальная взаимозависимость, взаимосвязь и взаимодействие вещей – еще одна сторона материальной тотальности. В мире нет ничего, что было бы свободно от естественной взаимосвязи вещей. Все относительно, все взаимозависимо, все и причина, и следствие, все всесторонне. Как мы увидим позже, идеалист-Энгельс называет взаимодействие истинной «causa finalis вещей». Отлично. Взаимосвязь систем и процессов действительности существует и обнаруживается в процессе их взаимодействия на всех структурных уровнях – от ядерного до метагалактического, т.е. носит универсальный, тотальный характер. Универсальное взаимодействие систем обусловливает само существование конкретных материальных объектов и их специфические свойства. Классификацию универсальных взаимосвязей можно осуществлять по различным основаниям: по специфике механизма осуществления (механические, физические, химические, биологические и социальные); по формам бытия (пространственные и временные); по степени общности (единичные, частные, общие универсальные); при системном подходе взаимосвязи могут рассматриваться как внешние и как внутренние. Однако, это уже слишком взрослые и умные разговоры, на которые можно попросту смачно плюнуть.

Принципиально важно одно: природа не допускает в себе ничего, что могло бы существовать само собой и независимо от всей совокупности «вещей», не допускает ни одной силы, которая не была бы ограничена противоположной силой и могла бы существовать вне этой борьбы. Здесь нет такого острова, который был бы свободен от всеобщей естественной взаимосвязи. Все движется и существует в одной непрерывной - живой, диалектической, нелинейной, если угодно, - цепи, благодаря непрерывному переходу одной энергии в другую, от одного состояния к другому. Отсюда постоянная и непрерывная зависимость одного явления от другого, и благодаря ей весь мир представляет собой бесконечную систему, непрерывный ряд бесконечно многообразных взаимодействий. Имея в виду общий дух философии постмодерна, мы, сказав спасибо Канту, особенно хотим подчеркнуть следующее: понятие связи заключает в себе кроме понятия многообразного еще, к сожалению, и понятие единства многообразного. Связь есть представление о единстве многообразного. Все многообразно и едино, материя тотальна и в единстве, и в многообразии. Это прописные философские истины.

В рамках системного подхода феномен универсальной связи и взаимодействия выражается в рассмотрении любого материального объекта либо как системы, состоящей из элементов, либо как подсистемы, т.е. как элемента некой более широкой системы, либо как суперсистемы, включающей в себя множество систем. Любой материальный объект одновременно является и тем, и другим, и третьим. Чистый «Гегель».

Всеобщая взаимозависимость вещей, явлений и процессов необходима и нам, поскольку мы существуем, никуда не деться от специфически своей зависимости от вещей, от навязанного материей безусловного требования взаимосвязи и взаимодействия с ними. Для нас, как существ, созданных природой и, следовательно, ограниченных ею, с внешней стороны не существует ничего, помимо того огромного целого, часть которого мы составляем и воздействия которого мы испытываем. С внутренней стороны существуем мы сами.

Движение как атрибутивный элемент тотальной материальности необходимо всеобще, включает в себя все типы универсальных изменений и взаимодействий, «начиная от простого перемещения и кончая мышлением». Мир есть движение, огонь и война. Материя не знает статики. Более того, материальные феномены существуют исключительно за счет своей внутренней динамичности. Нет ничего постоянного, все есть изменение, действие и противодействие, все движется, все течет, мир есть вечное движение, беспрерывное превращение одной формы энергии в другую, бесконечная генерация и распад материальных систем, вечное становление. Заметьте, что это вполне постмодернистские «тезисы». Умница Зенон так философствует на глупом и наивном «тысячелетнем языке диалектики»: все есть движение, материя находится в движении, и еще, все есть материя, и движение находится в материи. Они суть вещи и умопостигаемое, логическое и действительное. Ибо то, что есть движение, является и материей, и то, что есть материя, есть и движение, так как они являются творцами друг друга.

Все течет, все меняется. По отношению к нам и этот факт имеет свой особый негативный аспект. Беме говорит о движении как о настоящем корне всякой жизни, и в то же время как об основе «горького страдания». Для нас это так.

Остается сказать о времени, и здесь, конечно, не обойтись без Канта. Он хорошо чувствовал и понимал что значит объективность времени для человека. У Иммануила свобода возможна только в случае «идеальности» времени – этим сказано все. Определенность существования в объективном времени бросает нас в колесо естественной, объективной причинности, в непрерывную цепь природы, в бесконечный ряд событий, который мы всегда можем лишь продолжать в заранее определенном порядке и нигде не можем начинать спонтанно, следовательно, наше действие никогда не будет выражением нашей свободной причинности, нашей свободы. Это по Канту. Тотальность материи определяется как тотальность времени. Свобода в идеализме Канта может находиться исключительно вне всякой феноменальной причинной связи, вне всякого феноменального времени или над ним. Начинать свой собственный причинный ряд, положенный нашей свободой, мы можем, по Канту, только в качестве абсолютных субъектов, в качестве «вещи-в-себе». Если бы поступки человека, поскольку они принадлежат к его определениям во времени, были определениями человека не как явления, а как вещи самой по себе, то свободу нельзя было бы спасти. Кант хочет свободы, и, по его мнению, она несовместима с феноменальным миром, миром объективного времени. Уходя от времени, Иммануил хочет уйти от материи, от ее тотальной необходимости, так сказать, эманированной в атрибут времени. Что ж, время победило этого большого человека – он мертв.

Время жестоко давит на нас. Время – объективно, оно есть одно из лиц материи, и оно, как и материя в целом, всегда силой заставляет нас признать свою объективность.


Помимо рассмотренных категорий, существенными характеристиками материального универсума, имеющими непосредственное отношение к проблеме нашей свободы, являются присущие материи и неотделимые от нее материальная необходимость, причинность (детерминизм универсальной взаимосвязи) и закономерность (закон).

Все эти три универсальных феномена настолько внутренне связаны между собой, что чрезвычайно трудно каким-то образом иерархизировать или как-то соподчинить их друг другу. В этой связке (необходимость – детерминизм - закон) каждое звено содержит в себе два других; это единый клубок, еще одно лицо тотальной объективности.

Материя безальтернативна, она тождественна необходимости. Необходимость есть вторая сторона материального существования. Абсолютно необходимо не только бытие (материя), но и всякое сущее, поскольку оно вброшено в свое существование. В бытии сущего, поскольку последнее уже имеется в наличии, необходимость перестает быть модальной категорией, т.е. необходимостью, сопряженной со случайностью, возможностью или невозможностью. Собственное бытие для сущего есть абсолютная необходимость. Любая система, поскольку она есть, поскольку она представляет собой имеющийся в наличии бытийный феномен, не может не быть, не может не существовать в момент своего существования. То, что система находится в непрерывном внутреннем движении, становлении, не снимает по существу напряженность ситуации. Существование системы есть ее мертвая точка, к которой она пригвождена самим существованием. Безотносительно к тому, подвержена ли она дифференцированной в материи, конкретной необходимости, уже потому, что она - система, что она есть она, она схвачена необходимостью материального существования. Существование не оставляет никаких шансов уйти от себя, от своего существования, от своего существования в становлении.

Самоубийство, этот своеобразный, так сказать, практический буддизм в действии, также не снимает проблемы. Чтобы уйти из жизни ты должен прежде всего существовать, и твой «добровольный уход» уже опосредованно навязан тебе.

Бытие материи безусловно и именно поэтому несет в себе безусловную необходимость, экстраполирующуюся на любое конкретно сущее. Материя есть лишь потому, что она есть, помимо этого она не имеет ни условия, ни основания. Бытие, с аксиологическим акцентом - материя, материальное бытие, - есть необходимость, так как оно есть, сущее есть необходимость своего существования так как оно есть. Мы можем рассуждать в категориях модальности о возможности или невозможности существования той или иной вещи, того или иного положения вещей, но для самой вещи в ее абстрактном и в то же время предельно конкретном уже-существовании нет категорий модальности. Есть только необходимость существования ее самой здесь и сейчас. Это первая, абстрактная и фундаментальная заповедь, записанная в скрижалях тоталитарного бытия.

Будда говорил: прекрасно созерцать всякую вещь, но страшно быть ею. Существование есть абсолютное рабство бытию, бытию в качестве самого себя. Ты есть, ты существуешь, и это твоя судьба, твой абсолютный fatum. Будда понимал это.

Концепция «тела без органов» (Делез, Гваттари). Любая конкретность телесной организации выступает как насилие над вариабельностью «тела без органов»: «тело страдает от того, что оно… вообще организовано», брошено в «путы и клещи» конечной «органической организации органов».

Здесь нет ничего ни нового, ни свежего. «Вообще организовано» - это эквивалент простого существования. Это и есть твоя мертвая, предельно абстрактная и предельно конкретная точка – ты сам, абсолютная объективная необходимость твоего существования «вот так», твоя простая непосредственность, единство твоего бытия и твоей сущности.

Заповедь вторая: ничто и никто не может выбирать себя. В этом отношении нормально хайдеггеровское понятие «вброшенности» человека в мир. «Решало ли присутствие само свободно о том, и будет ли оно когда способно решать о том, хочет оно или нет войти в «присутствие»? «Сущее, присутствие [Dasein] брошено, не от себя самого введено в свое в о т… не сама собой дана себе в собственность». Необходимость существования навязана. Никто и ничто не выбирает себя – это предел, высшая точка несвободы, перед этим бессильно все.

Внутренняя борьба личности со своей объективной, часто неприемлемой, данной, не тобой выбранной, сущностью.

Неспособность ни на что, лень, трусость, неискренность, мелочность, неверие, элементарная слабость – до бесконечности. И от этого никуда не деться, это объективный ты. Остается драться с самим собой, драться за самого себя. Сейчас выигрывая, через секунду проигрывая, снова и снова падать и подниматься, падать и подниматься. В принципе, эта борьба и есть единственная настоящая сущность личности. Приходится вести внутреннюю войну с тем, что ты есть, и внешнюю – с тем, что ты есть. Воевать за что-то вовне, неся в самом себе свои собственные пороки. И чудовищно, когда пороков слишком много, и чудовищно, когда извне не идет никакой поддержки.

Это то, что касается тебя самого, но есть и то, во что ты «вброшен», перед лицом чего ты предстаешь, или что предстает перед твоим, не тобой выбранным лицом. Один испанец сказал о жизни так: жить - это не выбирать по вкусу предварительно понравившееся место, как выбирают, в какой кабак пойти вечером, - это значит оказаться, вдруг и не зная как, ввергнутым, попавшим, заброшенным в мир, который невозможно поменять. Жизнь дана нам, лучше сказать, брошена нам, или мы брошены в нее на то, что дано нам. Жизнь – это внезапный выстрел в упор. Существование – это экстремально жесткое и непоколебимое «так есть».

Необходимость как всеобщее свойство природы (реальная необходимость, как ее называет Гегель) – более конкретная «эманация» абсолютной универсальной, общей и фундаментальной необходимости. Сюда относиться и необходимость «чисел» и закономерностей, необходимость убитого постмодерном логоса.

Фейербах как-то заметил, что «необходимость, истина, разум – понятия неотделимые, ибо разум есть лишь там, где имеется связь, единство, а где есть единство, там есть и необходимость». - Как только постмодерн пытается подвергнуть «деконструкции» хотя бы одно из этих понятий, он вынужден делать это со всеми остальными: и с необходимостью, и со связью, и с единством, и с разумом, и с истиной.

В конечной природе необходимость проявляется как относительная необходимость, как детерминизм. Все жесткое, устойчивое, неизменное в природе есть проявление необходимости.

Может создаться впечатление, что говоря о феноменах природы, подпадающих под категорию необходимости, мы на самом деле рассматриваем их как проявление, или эманацию, необходимости, ставя последнюю онтологически выше ее реальных проявлений. – Это всего лишь способ, метод изложения, напрямую связанный с общим смысловым, или даже скорее, эмоциональным контекстом всего нашего миропонимания и мироощущения. Конечно, реально, категория необходимости есть отражение определенных свойств материи, и она, т.е. категория необходимости, есть, так сказать, проявление в нашей голове «всего жесткого, устойчивого, неизменного» в природе, а не наоборот, как сказано выше.

Что бы ни заявляла современная философия, существуют процессы, характеризующиеся строгой однозначностью и определенностью, и во многих, слишком во многих случаях, что-то происходит и должно происходить именно так, как оно происходит, именно так, а не иначе. Слишком часто процессы и события в природе, являющиеся результатом устойчивых и длительно действующих факторов, превращают необходимость в неизбежность. Мы все хорошо знаем, что такое неизбежность. Это всегда удар по нашей свободе, и все, что мы можем сделать, это научиться не падать под этими ударами, быть готовыми к ним и не верить чересчур сильно современным философам. Хотят они этого, или нет, но их философия, если воспринимать ее всерьез, как никто ее, конечно, не воспринимает, делает нас слабыми. Необходимость и неизбежность – это выражение объективных связей материального мира. От них нас не спасет ни продвинутая философская лингвистика, ни дурно понятая нелинейность, ни деструкция или деконструкция. Мир постоянно возвращает нас из состояния постмодерна к реальности, к объективной реальности. Каждый знает это, каждый чувствует это на своей собственной шкуре.

Сегодня классическая идея необходимости сменилась идеей царящей в хаотическом мире случайности. Это – заблуждение, как и любая односторонность. К тому же и с точки зрения нашей свободы необходимость и случайность для нас – это одно и то же. Нет необходимости без случайности, и наоборот, даже незначительная случайность часто оборачивается для нас самой жесткой и жестокой необходимостью. Ребята-постмодернисты, поймите довольно простую вещь: случайность не является атрибутом свободы. Часто она приводит к последующему удвоенному насилию необходимости. Ни случайность, ни необходимость не имеют к свободе прямого отношения.

У греков судьба, выступая по отношению к человеку в качестве абсолютной необходимости (неотвратимости), как таковая, в, так сказать, космической системе отсчета, вовсе не характеризуется по своему внутреннему содержанию необходимостью. Индетерминированная игра случая в ходе жеребьевки фиксируется в мифологеме слепой случайности. Tuhe – судьба, стечение обстоятельств, случайность, беда, удача.

Мы не хотим говорить вслед, например, за Бюхнером о том, что «непреклонная и неумолимая необходимость господствует над массой и над течением мира» - и на старуху есть проруха, - но реальное, объективное существование необходимых процессов это факт, и мы должны принять его. Принять очевидное. Необходимость – это плата за наше существование, но это и возможность свободы.

Мы должны понимать, что необходимость это то, что пронизывает, в большей или меньшей степени, все наше существование. Понимать для того, чтобы не потерять своей реальной свободы. Классический тезис «свобода есть осознанная необходимость» - не просто слова или дешевый парадокс. В те времена, когда он был рожден на свет, никто не гордился своей парадоксальностью, как это делается сегодня, и поэтому в большинстве случаев любая классическая парадоксальность не была дутой и надуманной, а была выражением той парадоксальности, которая реально присуща миру. Неосознанная, не принятая как объективный факт необходимость – это дорога к рабству, это и есть рабство. Снятие необходимости путем ее игнорирования, – активного (осознанного) или пассивного (неосознанного), - возможно, дает иллюзию субъективной свободы, но это снятие полагает объективное подчинение необходимости. И, наоборот, полагание объективной необходимости, активное осознанное принятие ее как факта, вырывает у необходимости самые опасные ее клыки, ее невидимость, ее подземность. Не осознав необходимость чего-либо ты уже проиграл ей.

К этому старому и отличному тезису мы хотим добавить только простенькое следующее: осознанная необходимость есть возможность свободы. Осознание необходимости – это только выход на те исходные позиции, опираясь на которые становится возможной сама борьба за свободу. Мы видим своего противника, и в данном случае этим мы наполовину уже выиграли эту борьбу. Осознанная необходимость – это возможность свободы.

Приняв объективное существование необходимости в мире, мы получаем в руки оружие против нее самой. Мы можем замыкать необходимость на саму себя. Мы можем активно использовать, то, что Гегель называл хитростью разума, противопоставляя конкретную необходимость другой конкретной необходимости. Вся наша жизнь и есть использование этого принципа. Вся наша историческая жизнь есть инстинктивное принятие необходимости и борьба с ней через сталкивание необходимости с самой собой. Так было всегда.

Однако сегодня это стало большой - и дутой - проблемой в философии, поскольку для того, чтобы признать необходимость даже по крайней мере некоторых процессов, нужно признать факт единства того, в чем протекают, в чем имеют место эти процессы. Любое отношение необходимости подразумевает, - конечно, если мы не хотим опуститься до интеллектуального вранья самим себе, - единство субстанции, в которой укоренено это отношение. Наша сегодняшняя философия разносит в пух и прах как понятие единства, так и понятие субстанции. Впрочем, это было сделано уже модерном. Постмодерн геройски крушит те жалкие остатки философии, которые еще остались после модернового буйства.

Постмодернизм, с его логофобией, с неприятием любого «центризма», вынужден «элиминировать понятие необходимости из поля философского дискурса», поскольку необходимость – это «общее бытия», всеобщее в бытии, одно из лиц материального единства мира. Постмодерн не хочет знать общего. Это – дорога к рабству. Мы свободные люди, и именно поэтому мы должны смотреть этому миру прямо в лицо. «Правильный» раб никогда не будет рассуждать о своем рабстве. Я свободен и поэтому я говорю: изначально я раб, я задушен этим миром, я раздавлен мегатоннами его инертных масс, я зажат в угол его непоколебимыми закономерностями и правилами, я расстрелян в упор его «сквозной необходимостью». Тем не менее я свободен, потому что я понимаю это. Но я также понимаю и то, что даже играя по правилам этого мира, я могу переиграть его. Я могу пустить под откос все его чудовищные и безличные мегатонны, я могу перехитрить его закономерности и правила, я могу заставить все его необходимости пожирать самих себя. У меня есть силы для того, чтобы вцепиться в глотку этому безликому Хозяину, но для этого я должен понимать, что он – не иллюзия, он – един, мощен, вечен и равнодушен. Я – один, я слаб, я конечен, но я неравнодушен и я обладаю разумом. Я один, но я не одинок, у меня есть другие, такие же как и я, живые и готовые бороться за свою свободу на всех тех фронтах, на которые только может бросить нас наша судьба. И у нас есть наша воля жить свободно. Мир силен, и чем отчетливей мы понимаем это, тем больше у нас шансов не только победить, но и выйти живыми из этой борьбы.

Постмодерн уйдет. В конце концов, несмотря ни на что, мы живем во вполне реальном мире. Даже с полным постмодерном в голове мы будем действовать по правилам, отвечающим требованиям этого мира. И он уйдет. Рано или поздно эту философскую парадигму ждет судьба всего сущего в этом мире. Из чего все вещи получают свое рождение, в то они, следуя необходимости, и возвращаются. Спасибо, Анаксимандр. Новая философия не будет afterpostmodern’ом, который умрет очень быстро (сроки жизни философских течений в последнее столетие быстро сокращаются; неприятный симптом для постмодерна и вообще всей «постклассики» – все дешево). Мы уверены, мы хотим верить, что философия восстановит все разорванные связи с прошлым и возьмет из него все то, что позволит нам расти, двигаться вперед на реальной основе своего, загнанного сегодня в угол, тысячелетнего опыта.


Детерминизм. На фоне общей материальной необходимости особое место принадлежит причинности. Поскольку понятие причинности имеет несколько более конкретное и практическое содержание, чем, например, понятие необходимости, хотя это во многом, если не во всем, одно и то же, вопрос об определении ее характера, вопрос о ее месте и роли в материальном мире и процессах, происходящих в нем, невозможно взять и полностью игнорировать. Если категорию необходимости постмодернизм попросту элиминирует из поля философского дискурса без каких-либо оговорок, то в случае с детерминизмом в это самое философское поле вводится основополагающее понятие нелинейности и другие, сопряженные с ним термины.

На открытие феномена нелинейности претендуют как философия постмодерна, так и современная «постнеклассическая» наука. Нелинейные динамики, нелинейные процессы, бифуркации, неравновесные состояния, самоорганизация – базовые понятия как естествознания, так и философии эпохи постмодерна. Дух современности максимально выражен в этих, принадлежащих якобы исключительно ей, парадигмальных установках. В них постмодерн видит вполне достаточное основание для того, чтобы принципиально порвать с временами классицизма, как с временами новоевропейской установки на линейность и пр. Постмодерн, далее, мы подчеркиваем – без всяких оговорок, - ставит себе в заслугу эту смену философской и научной парадигмы в рассматриваемой области, причем делая сознательный и жесткий акцент на то обстоятельство, что эта смена базисных философско-научных установок не является развитием и углублением самих классических норм мышления в этой области. Всем известна концепция прикидывающегося дурачком Куна, которая перечеркивает преемственность в науке.

В постмодерне в общем – принцип «мертвой руки», «фиксирующий отношение культуры постмодерна к феномену традиции в качестве тотального отрицания возможности последней». (В юридической практике фигура «мертвой руки» означает владение без права передачи по наследству).

По Куну, для науки «не характерно» развитие, все, что в ней происходит – это смена несоизмеримых друг с другом научных парадигм, или, как это громко называют, «гештальт-переориентирование» науки. Следовательно, если верить постмодерну, он родил нечто абсолютно новое, не имеющее ни оснований, ни каких-либо предпосылок в предшествующей истории человеческой мысли. Он порвал с классикой в самом точном и строгом смысле этого слова.

Однако то, что они приписывают себе, было сделано уже относительно давно, и сделано толково, без патологического пафоса, без разрыва с философской традицией, с истинно философской и научной глубиной. Было сделано по-настоящему большими людьми, труды которых похоронены сегодня под грудой постмодернистских суперинтеллектуальных текстов.

Оставляя в стороне Демокрита, Эпикура, стоиков, вообще античность и средние века, картина разворачивания проблемы детерминизма примерно следующая. Разработка теорий жесткой детерминации характерна для естествознания XVIII – XIX веков. Представления о данном типе теорий сложились в результате осмысления логической структуры теоретических систем классической физики. Прообразом этих теорий была классическая механика. Определяющая черта – строго однозначный характер всех без исключения связей и зависимостей. Всякая неопределенность и неоднозначность исключались из научного рассмотрения, а любая попытка включить их в структуру научного знания считалась некорректной постановкой исследовательской задачи. В соответствии с этим, все связи в теории рассматривались как логически равноценные – все они относились к классу необходимых. В дальнейшем ограниченность теорий жесткой детерминации, - здесь важно отметить именно ограниченность, а не полная непригодность и полное несоответствие реальности, - стала очевидной для многих физиков и был разработан новый класс теорий – статистические теории. Они характеризуют магистральные пути развития естествознания второй половины XIX – первой половины ХХ века. Начало здесь положили классическая статистическая физика, генетика и эволюционная теория Дарвина. Кульминационным пунктом развития данного класса теорий принято считать разработку квантовой механики в 20-х годах ХХ столетия. Тем не менее, изменения, внесенные в понятие причинности квантовой механикой, не являлись настолько существенными, чтобы можно было говорить о каком-либо переходе к индетерминистскому миропониманию, поскольку вероятностный характер законов не отменяет детерминизма в более широком, обобщенном, смысле, а только подтверждает его.

Математическим аппаратом для выражения соответствующих связей и отношений служит теория вероятностей. Самым существенным признаком этих теорий является то, что в их структуру принципиальным, неустранимым образом включаются понятия, которые логически характеризуются через категорию случайности. Заметим по ходу, что в области философии взаимоотношение категорий необходимости и случайности, понятие об их сущностном единстве, чрезвычайно плодотворно разрабатывались в непосредственно предшествующий этому этапу период времени в диалектике Гегеля, и вслед за ним Энгельсом и Марксом.

Структура теории стала включать такие связи и отношения, которые характеризуются через неоднозначность и неопределенность. Именно включать неоднозначные и жестко не определенные отношения, а не заменять ими полностью всю предшествующую структуру. Таким образом, внутренняя структура статистических теорий является более общей, более содержательной и емкой, обладает большими внутренними возможностями для отображения свойств и закономерностей материального мира. Это был следующий уровень, следующая ступень нашего познания окружающей реальности, ступень, которая расположилась выше предыдущей и опиралась на нее. Она не висела в пустоте и не возникла из ничего, как не возникла из ничего диалектика Гегеля и материалистическая диалектика Энгельса и Маркса. Только постмодернизм дорос до таких высот, на которых можно творить из пустоты все, что угодно пережравшимся интеллектуальным массам нашей эпохи.

Наконец, настало время, когда, несмотря на исключительную важность и действенность статистических представлений, все более ясно начала вырисовываться недостаточность этих теорий для познания тех новых объектов, к изучению которых переходит естествознание. Стала очевидной необходимость поиска и выработки нового класса теоретических форм выражения знаний. Ограниченность статистических теорий особенно наглядно стала проявляться в ходе исследований сложных и высокоорганизованных систем. Эти теории не учитывали должным образом такие важные черты высокоорганизованных систем, как избирательность, целесообразность и целенаправленность их поведения и функционирования. Статистические теории принципиальным образом включили в свою структуру случайность, новые теории должны были подобным же образом включить в себя некоторые новые характеристики высокоорганизованных систем.

Сегодня нам, безусловно, нужны и жизненно необходимы такие научно-философские категории, как нелинейность, самоорганизация и им подобные. Но также необходимо точно указать то место, которое вправе занимать все эти новые понятия и те ограничения, которые необходимо должны быть наложены на применение этих новых категорий.

Какой смысл вкладывают сегодняшние философы и ученые в понятия неоднозначности, неопределенности, нелинейности, самоорганизации и т.д.? Что они имеют в виду и насколько новы эти современные презумпции философского постмодернизма и естествознания (конкретно – синергетики, поскольку она претендует на своеобразное представительство всей новейшей науки в своем лице)?

Начнем с идеи самоорганизации.

«Важнейшим аспектом понимания детерминизма в качестве нелинейного выступает отказ от идеи принудительной каузальности, предполагающей наличие так называемой внешней причины, т.е. презумпция того, что Н.Н.Моисеев называет «отсутствием направляющего начала»; «в синергетике «материя стала рассматриваться не как инертный объект, изменяющийся в результате внешних воздействий, а, наоборот, как объект, способный к самоорганизации, проявляющий при этом как бы свою «волю» и «многосторонность».

- Насколько мы понимаем, речь идет об универсуме, о материальном мире как единой и самодостаточной суперсистеме, по отношению к которой не имеет места какая-либо лежащая вне ее, трансцендентная ей сущность. Все свои потенции материя раскрывает из себя и через себя, проявляя, как сказано, исключительно свою «волю» и многосторонность. Есть ли что-либо принципиально новое в этих утверждениях? Конечно, нет. При всем нашем уважении к Никите Николаевичу надо заметить, что этот «отказ от принудительной каузальности» столь же древен, как сама философия. Идея самодостаточности материи, идея материи как causa sui, материи как причины своих форм, очень стара.

«Почти неведомое нам бытие, именуемое материей, - вечно ли оно? Вся античность отвечала на этот вопрос утвердительно. Обладает ли она сама по себе активной силой? Многие философы так считали» (Вольтер).

После средних веков уже непосредственно люди Ренессанса пытались объяснить существование единого бесконечного материального мира из него самого. В новой науке о природе (Бэкон,

«Сама мастерская природы в своем лоне и в своих недрах производит все явления, большие и малые, в свое время и по определенному закону» (Ф.Бэкон). Позже Кант докритического периода, опираясь на традиции Нового времени, говорил: «Дайте мне только материю, и я построю вам из нее целый мир».

…Галилей, Кеплер и др.) принцип последовательной каузальности природы, не объясняющий ее сверхъестественным вмешательством, стал усиленно исследоваться, а в более менее разработанном виде он присутствует в работах французского классического (механистического) материализма XVIII в. Французы полностью выкинули за борт теологический детерминизм, - ведь, в общем, именно о нем, или о его различных вариациях идет здесь речь, - взяв за основу естественную, космологическую причинность, естественный и не направляемый свыше ход вещей. Таким образом, постулированием отсутствия направляющего начала ничего нового современное естествознание нам не дает. Об этом вообще и говорить смешно. Во все времена подлинная наука в каждом частном случае рассматривала объекты своего изучения так или иначе вынося за скобки мировоззренческие ориентации своих конкретных представителей. Никогда те ученые, которые являлись людьми, стоящими у истоков того, что потом стало нашей современной наукой, не рассматривали конкретное поведение или конкретные свойства объектов изучения исходя из каких-либо трансцендентных этим объектам начал. Все причины материальных характеристик исследуемых объектов искались и находились исключительно в самой материи. Это и есть наука. Несмотря на то, что эта установка, особенно в начальный период развития науки, могла открыто не артикулироваться, и чаще всего так и было, она всегда присутствовала в процессе познания природы. Французский материализм окончательно вышвырнул трансценденцию из научного мировоззрения. Говорить об этом в настоящее время – смешно.

Варианты на ту же тему: «механизм оформления структур реализует себя как самоорганизация среды», «признание имманентности самоорганизационных динамик», «креативная самодостаточность хаоса» и т.д. Ничего нового.

Философия постмодерна тоже выставляет на всеобщее обозрение свой «финальный отказ от идеи внешнего причинения (принудительного по отношению к трансформирующейся системе, которая в данном случае предстает как трансформируемая внешней силой, т.е. причиной)». Причем этот «финальный отказ» характеризуется как важнейший момент постмодернистской интерпретации детерминизма. Что это значит? Это значит вот что. Постмодернистские уроды берут определенные принципы, понятые и разработанные достаточно давно в рамках еще даже не диалектического, а классического «механистического» материализма, берут и выдают их за свои важнейшие и конечно же новейшие принципы. Вся соль и весь перец заключается в том, что они делают это принципиально открещиваясь от классической философии вообще. То есть это не просто плагиат, не просто грабеж, а грабеж убитой собственными руками философии. Они снимают свои «принципы» с трупа. Уже потом этот «финальный отказ» от направляющей трансценденции – обычный, старый-престарый принцип любого материализма, не зависящий даже от степени его развития, - приобретает постмодернистские формы в парадигмальных фигурах «смерти Бога» как финальной и исчерпывающей внешней детерминанты, или «смерти Автора» как внешней причиняющей детерминанты текста. То есть, на изначальном плагиате, в данном случае в рамках проблемы причинности, раздувается нескромный пузырь пустого и дешевого философствования.

Если интерпретировать признание «отсутствия направляющего начала» как упразднение дуализма имманентного и трансцендентного, то мы, в общем, не получаем ничего нового, но существует и второй вариант понимания устранения внешней причины.

«Направляющее начало» подразумевает волю, направленную на инертный объект, и здесь имеют место два случая: 1) либо под инертным объектом мы понимаем весь материальный массив универсума, подверженный внешнему и принудительному целенаправленному причинению со стороны трансцендентной сущности, «творца» и т.п., либо 2) под инертным объектом мы понимаем определенный внутрисистемный объект, определенную систему, имманентную универсальной материальной суперсистеме, подверженную внешнему причинению, внешнему воздействию со стороны обладающей волей, но также материальной, входящей в универсальную суперсистему, системы. Мы имеем дело с двумя идеями «направляющего начала» - трансцендентного («бог», «творец», и т.д.) и имманентного (человек). Бога мы убираем сразу, и не по причине его смерти, а по причине отсутствия подобного объекта. О феномене человека мы пока ничего говорить не будем. Пока ясно одно - элиминировать внешнюю принудительную, направляющую, каузальность мы можем только по отношению к первому случаю, т.е. по линии трансцендентное - имманентное, бог – материя. Никаких оговорок по этому поводу ни синергетикой, ни постмодернизмом не делается.

Но здесь возможны и дальнейшие рассуждения. Внешняя причина, как таковая, в отличие от направляющего начала, не подразумевает ни воли, ни целесообразности своего воздействия на объект. Здесь имеет место взаимодействие двух равнозначных материальных систем, субстанционально принадлежащих одному материальному целому. В данном случае и принудительность, и внешнесть их взаимодействий друг с другом остаются. Отсутствует исключительно целенаправленность, или просто заданная направленность их взаимодействия. Постмодерн утверждает следующее: «нелинейный тип детерминизма не предполагает фиксации внешнего по отношению к рассматриваемой системе объекта в качестве причины ее трансформаций, что означает отказ от идеи принудительной каузальности и интерпретацию трансформационного процесса как самоорганизационного». - Здесь совершенно смещается акцент первоначальной идеи отказа от «внешнего причинения». Если, например, Моисеев подразумевает под отсутствием направляющего начала именно отсутствие диктующей свою волю трансценденции, то здесь речь идет уже об имманентной целому системе, а не о материи как таковой, и уже по отношению к ней, к конкретной конечной материальной системе, не предполагается «фиксация внешнего объекта». Это существенно деформирует понятие самоорганизации. Самоорганизация в исходном смысле, как самоорганизация всего объема материальных систем, свободных от стоящей над ними, направляющей их развитие, трансценденции, вырождается в самоорганизацию системы как герметической, закрытой по отношению к другим, равнозначным ей, но внешним системам, структуры. (Заметим, что здесь здорово попахивает «Кантом»). Здесь нарушаются все принципы: принцип системности, принцип универсальной когерентности, субстанционального единства мира и т.д. Невозможно понять трансформаций ни одной системы, рассматривая ее с точки зрения подобной идиотски понятой самоорганизации. Любая самоорганизация протекает наряду с взаимодействием с внешними факторами, через ту или иную - линейную или нелинейную – это другой вопрос, - детерминацию внешними причинами. Если же постмодерн под отсутствием «фиксации внешнего по отношению к рассматриваемой системе объекта в качестве причины ее трансформаций» имеет в виду что-то другое, то что?

Это, конечно, не сознательная установка, а продукт попросту безответственного словоблудия, которого очень много в постмодерне. Понятно, - они имели в виду что-то другое, поскольку немного ниже со всего размаху заявляется уже следующее: «претерпевающий трансформацию объект рассматривается как открытая система, - в противоположность выделяемым линейным детерминизмом изолированным причинно-следственным цепочкам: в естествознании – презумпция энергообмена системы со средой; в постмодернистской философии – презумпция интертекстуальности».

Во-первых, возникает вопрос: ребята, вы что? оказывается ваш объект все-таки взаимодействует с внешней средой (потрясающее открытие постмодерна)? Интересно узнать: этот энергообмен оказывает какое-либо, - неважно, прямое, или опосредствованное, линейное или нелинейное, единственное или одно из многих, - воздействие на трансформацию данного объекта? Или вы просто не называете это детерминацией? Когда вы изучаете свой объект, вы ведь стараетесь узнать как можно больше о свойствах и характеристиках внешней ему среды? Почему вы это делаете? Не потому ли что ваш объект во многом, очень во многом, определен, детерминирован именно свойствами внешней среды? Повторяю: речь не идет пока о констатации жесткой или «принципиально нелинейной» детерминированности изменений системы внешними факторами. Речь идет об открытости системы детерминации, о детерминации как о простом или сложном взаимодействии ее с другими системами. Применить некоторый «метод детерминации» в отношении какого-то феномена – значит предположить, что феномен этот испытывает воздействие других феноменов, которые его определяют. В свою очередь, если предположить, что некий феномен не детерминирован, это значит, тем самым, предположить, что он независим от других феноменов. Мы знаем только один тип объектов, полностью независимых от любых внешних факторов – это несуществующие объекты. Постмодерн в данном случае не делает никаких оговорок: не фиксируем внешних объектов в качестве причины (какой бы то ни было причины) внутренних трансформаций – не фиксируем, и все.

«Необходимым условием реализации самоорганизационных процессов упорядочения неравновесной системы является ее незамкнутость, что выступает как одна из важнейших характеристик исследуемых синергетикой объектов, а именно: открытость по отношению к окружающей среде. Применительно к неравновесным средам справедливо утверждение, что каждая точка такой среды является источником и стоком энергии, т.е. система совершает постоянный и взаимный энергообмен с внешней по отношению к ней средой (при этом следует отметить, что реально все наличные системы являются открытыми)».

Еще раз напомню то, что они говорили вначале: «Новое понимание детерминизма предполагает радикальный отказ ( - т.е., надо понимать, полный отказ, отказ во всех смыслах; или нет?) от презумпции принудительной каузальности, предполагающей фактор внешней по отношению к исследуемому процессу причины (детерминанты) и введение в естествознание презумпции имманентной ( - т.е. «обеспеченной» строго и исключительно внутренними факторами; или опять же, нет?) самоорганизации системы».

- Все возвращается на свои места. Следовательно, убирается только направляющая трансценденция, следовательно, много слов, но мысль – одна и далеко не новая.

Во-вторых, когда и где «линейный детерминизм» выделял изолированные причинно-следственные цепочки? Насколько нам известно, в классическом детерминизме мир всегда рассматривался как связь всего со всем, ни о каких изолированных цепочках не могло быть и речи.

«Все вещи необходимы и определяются к существованию и действию бесконечным сцеплением причин» (Спиноза). Бес-ко-неч-ным сце-пле-ни-ем при-чин.

Именно поэтому, кстати, этот классический детерминизм так часто скатывался в откровенно дубовый фатализм. Да, была жесткая линейность, с которой разобрался не постмодерн, а диалектика,

Лед тронулся уже у Канта, который пишет о том, что вещи «вместе и взаимно координируются как причины, определяющие друг друга (например, в теле, части которого взаимно притягиваются и отталкиваются), и это совсем иной вид связи, чем тот, который встречается при простом отношении причины к действию (основания к следствию)».

…но никогда не было «изолированных цепочек». Постмодерн снова не говорит ничего нового: в классическом детерминизме объекты рассматривались исключительно как открытые системы, иначе невозможны никакие причинные цепочки вообще.

А вот то, что реально заставило выдать этот перл об «изолированных цепочках». Взаимодействие – это первое, что выступает перед нами, когда мы рассматриваем движущуюся материю в целом. Только исходя из этого универсального взаимодействия, мы приходим к действительному причинному отношению. Чтобы понять отдельные явления, мы должны вырвать их из всеобщей связи и рассматривать их изолированно, а в таком случае сменяющиеся движения выступают перед нами – одно как причина, другое как следствие. Причина и следствие суть представления, которые имеют значение, как таковые, только в применении к данному отдельному случаю. Но как только мы будем рассматривать этот отдельный случай в его общей связи со всем мировым целым, эти представления сходятся и переплетаются в представлении универсального взаимодействия. Причина и следствие лишь моменты всемирной взаимозависимости, универсальной взаимосвязи, взаимосцепления событий, неизбежно ограниченные звенья в цепи мирового движения. Мы всегда упрощаем объективную связь явлений природы, лишь приблизительно отражая ее, искусственно изолируя те или иные стороны одного единого мирового процесса. Мы не можем учитывать все взаимодействия при изучении конкретных феноменов действительности. Мы вынуждены ограничивать, ставить предел учитываемым факторам, иначе мы не добьемся ничего, вообще не сможем познавать. Мы вынуждены изучать только более или менее ограниченные причинно-следственные цепочки, ограниченные причинно-следственные объемы, иначе мы не поймем ничего вообще.

«Причина и следствие: подобного раздвоения, вероятно, нигде и не существует – в действительности нам явлен некий континуум, из которого мы урываем два – три куска, поскольку и само движение мы воспринимаем всегда лишь в изолированных пунктах ( - воспринимаем мы его, как раз цельно, так, как оно есть, и уже потом начинаем анализировать его), стало быть, не видим его, а заключаем к нему ( - очевидно смешной вывод из очевидно ошибочной предпосылки)… Бесконечное множество событий, ускользающих от нас, сжато в этой секунде внезапности. Интеллект, который видел бы причину и следствие как континуум, а не, на наш лад, как расчлененность и раздробленность – который видел бы поток событий, - отбросил бы понятия причины и следствия и отвергнул бы всякую обусловленность» (Ницше).

– Этот могучий интеллект есть не что иное как мы сами, не пытающиеся думать, расчленять, анализировать, познавать. Просто живущие.

Поэтому невозможно рассматривать какой-либо объект или процесс как принципиально нелинейный, т.е. не ограниченный абсолютно никакими рамками. Абсолютная нелинейность – это абсолютное ничто. Ни один ученый не использует этой презумпции нелинейности до конца. Это невозможно.

Ни о какой безоговорочной самоорганизации, кроме самоорганизации материального мира в целом, ни о каком отказе от фиксации внешних причин, кроме отказа от стоящей над материей трансцендентной причины, не может быть и речи. Любое изменение любого материального объекта, любое его структурирование или переструктурирование является результатом как его непосредственной самоорганизации, так и прямого или опосредованного воздействия внешних причин. Любая самоорганизация определяется как имманентными свойствами данной системы, так и внешними факторами. Любое состояние исследуемого феномена должно рассматриваться не только как результат автономного, - в этом мире не существует ничего безусловно автономного, - но и как результат детерминационного воздействия извне. Мы убрали «бога» как конечную и потому принудительную внешнюю причину, как идею, полагающую детерминированность всех процессов искаженно - от конца к началу, как причину, ведущую мир к определенной цели; мы покончили с образом Великого Администратора, мы дали материи свободу самоорганизации и сделали это достаточно давно…

Наиболее ярок здесь Спиноза. Он на дух не переносит любую телеологию и называет признание конечных причин, в лучшем случае, предрассудком.

… – постмодерн здесь ни причем – и это все.


Нелинейность. «Согласно постмодернистской оценке, если основанная на идее линейности классическая традиция пытается предотвратить самую идею случайности, непредсказуемой флуктуации, прерывающей линейность эволюции, «рассказывая», по словам Фуко, «о непрерывном развертывании идеальной необходимости», то постмодернизм эксплицитно формулирует программную установку на переосмысление статуса случайности в детерминационном процессе».

– Ага. Каким же образом постмодернизм переосмысливает статус случайности? Переосмысливает, надо заметить, второй волной, поскольку первая волна была представлена Гегелем и марксистской философией, представлена диалектикой, на языке которой, как было сказано, невозможно заставить говорить «новый опыт» философии постмодерна. На каком же языке говорит она сама?

«Фактор случайности, мыслимый в рамках линейного детерминизма в качестве внешней по отношению к рассматриваемому процессу помехи, которой можно пренебречь без ощутимых гносеологических потерь, переосмысливается и обретает статус фундаментального в механизме осуществления детерминации нелинейного типа: в естествознании – идея флуктуации параметров системы; в постмодернизме – идеи «вдруг-события», игрового «броска» и т.п.».

«Фактор случайности» полагается не как значимый наряду с необходимостью, но как фактор фундаментальный, т.е. оттесняющий необходимость процесса на второй план. На второй план – в лучшем случае, поскольку многие представители постмодерна склонны вообще уничтожать необходимость как составную часть любых процессов. Необходимость и случайность не представляют собой, таким образом, в постмодерне единства взаимоисключающих и одновременно взаимополагающих противоположностей. В противовес «линейному детерминизму» с его абсолютной необходимостью, основополагающим фактором нелинейных процессов полагается случайность.

Случайность вообще не есть нечто противоположное причинности, т.е. детерминированности. Случайность столь же причинно обусловлена, как и необходимость. Она выражает подвижное, изменяющееся в структуре материального мира и возникает в результате действия отдаленных, нерегулярных, непостоянных, незначительных причин или одновременного воздействия комплекса сложных факторов. Поэтому случайное может «происходить» так, или как-нибудь по-другому. Случайность – форма проявления необходимости, одна из многих форм. Необходимость проявляется и в сущности, и в законе, и в категории неизбежного (которое постмодерн всегда путает с необходимым). Фундаментальная необходимость может проявляться через другую необходимость, более узкую и т.д., но в конечном счете необходимость всегда проявляется в случайной форме. Нет смысла вообще говорить о том, что является здесь основополагающим фактором. И то, и другое является единым основополагающим фактором.

На «тысячелетнем языке диалектики» подобное выпячивание одной из сторон какого-либо явления называется метафизикой (в ее методологическом понимании). Постмодерн, желающий принципиальной нелинейности – это метафизика. Метафизика хаоса, если угодно, и не зря он постоянно противопоставляет себя классической «метафизике логоса», полностью открещиваясь от этой последней. «В целом, становление парадигмы детерминизма нелинейного типа инспирирует – как в естествознании, так и в философии – радикальную ( - эта радикальность играет плохую шутку с постмодерном: она делает его самого метафизичным) критику метафизики как фундированной презумпцией логоцентризма: отказ от тотального дедукционизма метафизических систем в современном естествознании, эксплицитное сопряжение метафизики с идеей линейности и стратегии «логотомии» - в постмодернистской философии».

Тотально отказываясь от «тотального дедукционизма метафизических систем», наше естествознание слишком часто впадает в тотальный «индукционизм», и нельзя сказать выигрывает ли оно или проигрывает от такой парадигмальной эпилепсии. То же самое касается и философии, но в еще большей степени. Постмодернистски понятая «нелинейность», наряду с убийством «означаемого» и безоглядной «логотомией» превращает ее в метафизическое ничто. «Означаемое» и «логос» мстят за себя.

Надо отдать должное Пригожину, который достаточно осторожно и умно говорит о случайности как об «отнюдь не несущественном» факторе в процессах самоорганизации неравновесных сред, факторе, которым можно было бы пренебречь. Подобная осторожность – довольно редкое явление в наши дни, кстати, и для самого Пригожина в том числе. Он и Стенгерс говорят о том, что «в сильно неравновесных условиях процессы самоорганизации соответствуют тонкому взаимодействию между случайностью и необходимостью, между флуктуациями и детерминистскими законами». Можно и даже необходимо несколько усилить эту позицию, заметив, что тонкое взаимодействие между необходимостью и случайностью характерно не только для сильно неравновесных условий и процессов, но для большинства наблюдаемых явлений. Мир в целом и есть – тонкое взаимодействие между необходимостью и случайностью. Пригожин выбрал очень удачное выражение. Пригожин здесь – гегельянец. Наука робко повторяет Гегеля.

Пригожин и Стенгерс отмечают, далее, что «траектория, по которой эволюционирует система… характеризуется чередованием устойчивых областей, где доминируют детерминистические законы, и неустойчивых областей вблизи точек бифуркации, где перед системой открывается возможность выбора одного или нескольких вариантов будущего… Эта смесь необходимости и случайности и создает «историю» системы».

Здесь также мы бы внесли кое-какие существенные поправки в вышесказанное.

Первое. Чередование устойчивых и неустойчивых временных областей характерно не только для сложных эволюционирующих систем. В мире ничто и никогда не находится в состоянии полного равновесия,

«Выделение нелинейных систем не всегда оправдано, поскольку… чисто линейных систем, кроме процессов распространения волн бесконечно малой амплитуды или некоторых аналогичных процессов, которые являются глубокой абстракцией, в Природе просто не существует. В реальности мы всегда имеем дело с процессами нелинейной природы (в том числе дискретных, прерывистых), для которых линейная интерпретация является некоторой очень специальной асимптотикой, не представляющей к тому же особого научного интереса, ибо они не описывают действительно сложных явлений, не укладывающихся в рамки традиционного рационализма» (Моисеев). – Но прекрасно, один в один, укладывающихся в рамки рационализма post Hegel.

…мир есть постоянное и всеобщее движение и изменение (фактор относительности временных масштабов; у Вернадского горы – жидкие (геологическое время); это – в десятку). Поэтому не существует ни одной системы, которая не проходила бы рано или поздно через свои «области неустойчивости», хотя бы те, которые приводят к ее смерти. Т.е. это утверждение справедливо не только для сложных самоорганизующихся и эволюционирующих систем, но и для всех систем вообще.

Второе. В отличие от очень удачного замечания о тонком взаимодействии между случайностью и необходимостью Пригожин крайне неудачно отождествляет прохождение устойчивых областей с доминированием детерминистических законов. Раз это так, следовательно, при прохождении неустойчивых областей, непосредственно вблизи точек бифуркации, доминируют некие недетерминистические законы, о которых он говорит, что они открывают возможность выбора нескольких вариантов будущего развития. Ясно, что под детерминистическими законами Пригожин подразумевает законы жесткой линейной детерминации, поскольку именно эти законы не оставляют никакой вариативности в изменениях системы. Он просто обязан сказать об этом, но он этого не делает. Кроме этого, здесь Пригожин неправ и в другом отношении. В большинстве случаев ни одна изменяющаяся система не находится в полностью устойчивом состоянии. Иначе она не могла бы изменяться вообще. Нелинейность, в смысле «тонкого взаимодействия необходимости и случайности», в той или иной степени присуща любым процессам, которые происходят в системе. Неравновесность, опять же, в той или иной степени, присуща любым состояниям системы. Признание этого позволило бы Пригожину избежать этого намека на недетерминированный характер законов вблизи бифуркационных точек. Ему не пришлось бы называть детерминированными, в смысле жесткой детерминации, те процессы, которые протекают в относительно устойчивых состояниях. Это относительно устойчивые состояния, значит, и детерминированность процессов носит относительный, т.е. нелинейный характер. Если бы он перенес нелинейную детерминированность на все участки, которые «проходит» система, ему бы не пришлось делать этого невольного намека на недетерминированность процессов в крайне неустойчивых состояниях системы. «Смесь необходимости и случайности» не только создает общую историю системы, но и историю каждого участка, который проходит эта система.

Тем не менее, степень нелинейности детерминационных процессов на самом деле существенно меняется в зависимости от состояний, или исторических участков, в которых находится система в данный момент. Если характеризовать всю процессуальность существования системы в целом как нелинейную, то степень, или, так сказать мощность, этой нелинейности должна определятся какой-то крайней критической точкой, по отношению к которой обретает смысл само понятие мощности нелинейности. Пригожин указывает эту точку – это точка бифуркации, точка перехода системы в иное состояние. По мере приближения к этой критической точке степень нелинейности процессов, происходящих в системе возрастает вместе с нестабильностью ее состояния, по мере удаления и то, и другое – убывает. Мы утверждаем, что этих точек три. Первые две точки – это точки бифуркации, или точки качественного скачка. Их две, потому что любой объект имеет две качественные границы: нижнюю, определенную убыванием сущностных количественных параметров данного объекта (регресс для сложных самоорганизующихся систем) и верхнюю, определяемую возрастанием этих параметров (прогресс для сложных самоорганизующихся систем). Двигаясь к этим точкам, система в обоих случаях теряет степень стабильности и процессы, происходящие в ней становятся все более нелинейными. В районе скачка, или в зоне «смерти» данной системы как данного качества, в зоне бифуркации, нестабильность состояния и нелинейность процессов достигает предела. Затем происходит скачок в качественно иное состояние, «смерть» данной системы, как таковой, и рождение новой.

Третьей точкой является состояние абсолютной стабильности и абсолютно линейного характера протекающих в системе процессов. Нахождение системы вблизи этой точки характеризуется снижением нестабильности ее состояния и уменьшением степени нелинейности внутрисистемных процессов. Важнейшей особенностью этой точки равновесия является то, что если в случае с двумя бифуркационными точками система движется к ним с непрерывным ускорением, достигает их и переходит за их пределы, трансформируясь в систему с новыми характеристиками, то в случае с точкой равновесия система движется к ней с постоянным торможением, она приближается к этой точке асимптотически и никогда не достигает ее. Т.е. система никогда не становится абсолютно стабильной, а степень, или мощность нелинейности внутрисистемных процессов никогда не равна нулю. Нахождение в области этой точки есть то, что называют динамическим равновесием.

Таким образом, существуют две экстремальные зоны существования системы: зона относительного равновесия (приближение к классической линейности) и зона бифуркации,

В данном контексте зоны «нижней» и «верхней» бифуркации можно рассматривать как одну.

…зона критической нелинейности процессов в критически неравновесных и нестабильных состояниях, район качественного скачка, «предсмертное» состояние системы.

В первом случае, в случае динамического равновесия системы, когда она существует в средних диапазонах своей меры (в гегелевском смысле),

Как должны были заметить хоть сколько-нибудь философски образованные люди, мы не говорим ничего нового, мы используем гегелевские категории качества, количества и меры в этой нелинейной и постмодерновой проблематике. Диалектика Гегеля рано или поздно всплывет в мире постмодерна. Это уже происходит. Мы не видим какой-то принципиальной, да вообще никакой, разницы между, например, современной бифуркацией и гегелевским скачком, между нелинейностью и диалектикой.

«Бифуркационный переход – это объективация (выбор системой) одного из возможных вариантов развития, каждый из которых предполагает переход системы в состояния, радикально ( - т.е. качественно) отличные от исходного. Это позволяет артикулировать ситуацию бифуркационного перехода как ситуацию резкой (как в темпоральном, так и в содержательном плане) смены характера процесса. (Н.Н.Моисеев говорит в этом контексте о «быстрой ( - «скачок»), коренной ( - качественной) перестройке характера развития системы»). Соответственно этому, и «смена пространственно-временной организации объекта» ( - переход в другое качественное состояние) осуществляется, согласно Пригожину, именно в точках смены «типов решений, т.е. в точках бифуркаций», т.е. в точке качественного скачка. «Бифуркация – это… некоторый процесс, протяженный во времени, но длящийся весьма короткий интервал времени ( - «скачок»), в течение которого происходит качественная перестройка свойств системы» (Н.Н.Моисеев). Постсовременный академик просто слово в слово повторяет Гегеля. Давно «деконструированного» постмодерном Гегеля.

Вообще, вся «нелинейность», «нестабильность», «неравновесность» - это Гегель, живой Гегель, это его диалектика. Гегель – большой философ и сам он знал об этом. Если мы выбросим какой-то процент мусора и мути, просто ошибок или недостаточной философской компетенции из современной научной философии – мы увидим Гегеля, или, вернее… диалектический материализм. Это действительно так.

Открытия в области элементарных частиц продемонстрировали фундаментальную нестабильность материи, космологические открытия констатировали, что мироздание имеет историю, тогда как традиционная точка зрения исключала какую бы то ни было историю универсума – что лучше этих фактов может подтверждать Гегеля, этого самого искреннего, высшего и последнего «философа по существу», который в самой развитой в пределах идеализма форме дал нам понятие о диалектике мира, т.е. о его сущностной нестабильности и историчности? Большого Гегеля, Гегеля-диалектика, а не Гегеля-идеалиста и политически лояльного пруссака, конечно же.

«По формулировке Пригожина, становление синергетической исследовательской парадигмы знаменовало собой переход от трактовки изменения как апплицируемого на «пассивное бытие» к пониманию изменения как самоорганизации: переход «от бытия к становлению», т.е. от метафизики к диалектике. Здесь вообще дословный Гегель. «Синергетика, как пишут Пригожин и Стенгерс, фактически ставит вопрос о том, что «возникла настоятельная необходимость в новом синтезе», а именно – в синтезе восходящей к классической (метафизической) онтологии концепции наличного бытия и основанной на идее времени концепции становления». - Полуторавековое отставание. Выдуманное, надуманное, имеющее совсем нефилософские причины отставание. Но что делать? История тащит вперед даже тех, кто очень не хочет этого. Единственный выход – это уничтожить мышление вообще. Что и делается.

Пригожин говорит о том, что сегодня «физики пытаются конструктивно включить нестабильность в картину универсума». - Здесь он на высоте, - именно – «включить», а не полностью заменить классическую картину абсолютно стабильного (полная детерминированность процессов) мира картиной абсолютно нестабильного (полная индетерминированность процессов) универсума. В этом нет ничего нового. Пригожин на высоте в этом случае как раз потому, что он возвращается к диалектике, он пытается говорить на ее языке. В диалектическом (Гегель) материализме (Маркс – Энгельс, философы советской и восточноевропейской марксистской школы) эту проблему, - сегодня лишь артикулированную как проблема нестабильности, нелинейности и т.д., - давно поставили (не вспоминая Гераклита и многих, многих других), исследовали и в общих чертах решили. Синергетики заново подходят к тому, что сделал Гегель, не желая открыто признавать этого, и, мы думаем, потому, что после Гегеля неизбежно идет Маркс, никто другой – именно Маркс, со всеми философскими, социальными и политическими последствиями. Весь постмодерн инстинктивно чувствует, что связка «Гегель – Маркс» – это похороненная истина философии. Постмодерн чувствует это, даже не понимая этого. Признание этой истины – это признание мертворожденности постмодерна и не только его. Эта «философия» чувствует в чем ее большая и хроническая ложь и откуда придет к ней ее позорная смерть. У постмодерна есть свои большие тайны. Еще ничего не решено, все встанет на свои места и постмодерн в любой своей ипостаси уйдет.

Пригожин: «В 1986 г. сэр Джеймс Лайтхил, ставший позже президентом Международного союза чистой и прикладной математики, сделал удивительное заявление: он извинился от имени своих коллег за то, что «в течение трех веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма, основанного на системе Ньютона, тогда как можно считать доказанным, по крайней мере с 1960 года, что этот детерминизм является ошибочной позицией. Не правда ли, крайне неожиданное заявление?».

- Сэр Лайтхил сделал на самом деле крайне неожиданное заявление, поскольку преподносить то, что стало понятным по крайней мере за 150 лет до этого «признания» как нечто принципиально новое – действительно крайне неожиданно. Современная философия науки развивается с запаздыванием на 150 лет.

Пригожин: «Порядок и беспорядок… оказываются тесно связанными — один включает в себя другой ( - чистая диалектика; с таким же успехом Пригожин мог бы сказать о необходимости и случайности, линейности и нелинейности, стабильности и нестабильности и т.д. и т.д.). И эту констатацию мы можем оценить как главное изменение, которое происходит в нашем восприятии универсума сегодня».

Таким образом, в умах синергетиков это «главное изменение», с отставанием как минимум в полтора столетия, происходит только сегодня. Это закономерно. Поскольку философия никак не помогает ученым осмысливать фундаментальные мировоззренческие вопросы, поскольку философия становится галлюцинированием над «текстами», а сама реальность – большим и безумным постмодернистским Текстом, поскольку философия уничтожает все свои собственные философские достижения, закрывая саму реально продуктивную философскую классическую тематику, постольку ученые должны каким-то образом сами заниматься на самом деле истинно философскими вопросами, проходить заново тот путь, который уже был пройден настоящей философией, и ученым делает честь то, что они без всякой помощи и даже, можно сказать, вопреки всей современной философии, идут по правильному пути и приближаются к правильному решению научно-мировоззренческих проблем. Наши ученые сегодня коллективно проходят тот путь, который был пройден индивидуально немецкими классиками философии.

Ситуация в отношениях между «постнеклассической» наукой и постмодернистской «философией» идиотична до смешного. Вместо того, чтобы помогать науке в решении фундаментальных мировоззренческих проблем, вместо того чтобы давать науке основополагающие принципы, философский постмодерн обезьянничает, копирует философские принципы, которые вырабатывает сама наука, которая, в свою очередь переоткрывает заново то, что уже было сделано философией. И эти еще не вполне развитые философские принципы, которые, уже будучи развиты в философии, окольным путем просачиваются из науки опять же в философию, и приобретают в ней такие чудовищно-уродливые формы, что вместо того, чтобы, казалось бы, привести эту безумную философию в себя, делают ее еще более безумной (если в естествознании «новые» принципы подводят науку к диалектике, следовательно, являются выражением развития науки, то в философии постмодерна «нелинейность», «нестабильность», «непредсказуемость» полностью выходят из-под контроля и опускают ее до уровня дурно пахнущего хаоса). Это не голая фраза: в современной литературе постоянно подчеркивается «единство» современной «философии» и современной науки, причем очевидно, что движение «принципов» первоначально направлено именно от науки к «философии», а не наоборот.

Почему наши ученые все время воюют с Ньютоном и Лапласом? Почему они все время заявляют, что материализм и жесткий, дубовый детерминизм – это одно и то же, не различая материализм Нового времени и Просвещения от материализма post Hegel? У нас только один ответ на этот вопрос – потому что наши ученые философски не образованы, потому что они идут по уже пройденному пути и не хотят понять этого, потому что современная философия мешает им, потому что современная философия перестала выполнять те функции, которые должна выполнять и всегда выполняла философия. У нас нет академической, научной, если угодно, философии, у нас нет философии вообще. Зато у нас есть «Деррида - Делез – Фуко», зато у нас есть философский постмодерн.

О философской компетенции ученых говорят смешные факты, один из которых мы приведем. Мы читаем: «На I Конференции Немецкого Общества Сложных Систем был сделан вывод о фундированности синергетического подхода идеей «дуализма детерминистического и стохастического». - То есть серьезные люди из «общества сложных систем» выдают следующий перл: «дуализм детерминистического и стохастического». Эти люди конечно же хотели отметить тот факт, что синергетика рассматривает процессы, протекающие в материальных системах, как единство «детерминистического и стохастического», они хотят сказать о том, что «детерминистическое и стохастическое» связано между собой в этих процессах. И для выражения этого единства, этой связи, они используют традиционно противоположный термин – «дуализм». Т.е. они видят в процессе две вещи, две стороны, и слету выдают «подходящее» слово – дуализм. Они хотят свести вместе детерминистическое и стохастическое (как будто бы это нечто разное – еще одно смешное, но это уж ладно) и используют термин, который с вольтеровских времен означает не что иное как несводимость каких-либо двух начал друг к другу. Они хотят быть диалектичными, они хотят, сказать о том, что жесткая оппозиция необходимости и случайности теряет в ситуации нелинейности, да и в любой другой ситуации, свой смысл, но не умеют этого делать.

Пригожин, бедняга, повторяет то же самое: «Для китайца Вселенная представляла собой когерентное образование, где все события взаимосвязаны. Я надеюсь, что наука будущего, сохраняя аналитическую точность ее западного варианта, будет заботиться и о глобальном, целостном взгляде на мир. Тем самым перед ней откроются перспективы выхода за пределы, поставленные классической культурой Запада ( - по поводу этого выверта мы лучше промолчим)», - и для него это означает, что «наше восприятие природы становится дуалистическим».

- Ученые, физики, химики и т.д., - ваше восприятие природы было дуалистическим когда вы разрывали необходимость со случайностью, однозначность с неоднозначностью, линейность с нелинейностью, теперь оно становится целостным. Вы – умницы. Вы самостоятельно, своим умом, без помощи философии и китайцев добились этого. Не верьте постмодернистским философам – это не философы. Они убили философию. Изучайте классическую философию. Постмодернисты сделали из философии пустые слова и многие из вас просто не воспринимают ее всерьез. Ученые, особенно молодые или будущие ученые, - философия и философия постмодерна – это две абсолютно разные вещи. Философия это очень серьезно, это предел серьезности, она серьезна как смерть – это не метафора. Не верьте никому: читайте классику, читайте греков, читайте новоевропейских философов, читайте выдающихся немцев, читайте и понимайте их. Вы должны суметь понять, что философия – не праздное системопостроение, не бессвязные отрывки чьих-то бесполезных «созерцаний», что у нее есть свое развитие, что у нее есть смысл. И вы должны суметь понять, что этот смысл не является смыслом только для философии. Этот смысл имеет жизненно важное значение для всех нас. Мы, здесь и сейчас, если нам удастся воплотить себя в словах, если мы окажемся способными на это, поможем вам понять что такое философия. Мы готовы брать на себя ответственность за свои слова и обещаем, что сделаем все, что в наших силах. Наше будущее во многом зависит именно от вас. Наша тщедушная попытка спасти ситуацию, выйти из кризиса, в котором мы все оказались к началу нашего века, во многом рассчитана на вас. Мыслить самостоятельно в современном мире очень трудно, но вы способны на это, и это – все, что от вас требуется.

…в достаточной отдаленности от своей нижней и верхней качественной границы, необходимость существенно оттесняет случайность на второй план, и последней, действительно, в большинстве ситуаций можно пренебречь. Это и есть область классического детерминизма.

Во втором случае, когда система существует в непосредственно близи от своих качественных границ, когда ее нестабильность экспоненциально возрастает по мере приближения к этим границам, когда система, образно выражаясь, агонирует, приближаясь к завершению своего существования в прежнем качестве, к скачку в «иное», необходимость уходит на второй план и роль случайности в дальнейшей судьбе системы становится в целом определяющей.

«Когда система, эволюционируя, достигает точки бифуркации, детерминистическое описание становится непригодным»; «переход через бифуркацию – такой же случайный процесс, как бросание монеты» (Пригожин, Стенгерс). - Еще один момент, характеризующий состояние системы в момент скачка: «в нелинейных системах небольшое увеличение внешнего воздействия может привести к очень сильным эффектам, несоизмеримым по амплитуде с исходным воздействием».

- Все верно, но следует сделать одно замечание. Не «в нелинейных системах», поскольку не существует однозначно линейных систем, а в любых системах, находящихся вблизи своих качественных границ. Объясняется это тем, что, по мере приближения к переходу в другое качество, для осуществления этого перехода требуется все меньшая интенсивность внешних воздействий, в то время как возможный потенциальный эффект этих воздействий становится все большим. При приближении к району скачка (бифуркации) амплитуда между воздействием и эффектом, им произведенном, неуклонно возрастает. Непосредственно в точке скачка (бифуркации), в точке максимальной чувствительности как ко внешним, так и ко внутренним импульсам, требуется минимальная интенсивность внешнего воздействия, минимальное изменение параметров системы, для того чтобы привести к максимальным последствиям, т.е. к качественному изменению системы. Соответственно увеличивается значимость случайности в ходе этого процесса. В крайней точке, когда интенсивность требуемого воздействия достигает минимума, а его результат – максимума, закон больших чисел перестает действовать, и фактор случайности достигает максимального значения.

В целом, но не во всем. Система всегда «умирает» в свое иное. Оно никогда не определено однозначно, всегда вариативно, но в определенном пространстве возможностей. В районе скачка, или как сегодня говорят, в точке бифуркации, случайность хаотично мечется в пространстве, заданном самой качественно изменяющейся системой. Не состояниями системы, а самой системой. Глубинными, сущностными, онтологическими характеристиками системы. Эти характеристики определяют границы возможных изменений, именно они заставляют систему, пройдя через скачок, трансформироваться не просто в иное, не в любое иное, а в свое иное. Пригожин поскромничал - существует не «несколько возможных вариантов» дальнейшего развития. Число новых возможных состояний может приближаться к бесконечности и какое из них примет система полностью определяется «волей случая», но на эту бесконечность возможных состояний приходится бесконечность невозможных, бесконечность онтологически иных, полностью недоступных системе качественных существований.

Это и есть универсальный детерминизм в самом глубоком его понимании. Любой материальный феномен, будь то система, процесс или явление, ограничен в возможностях своего функционирования, в возможностях своего взаимодействия с иными феноменами, в возможностях своей эволюции и самоорганизации. Ограничен не кем-то или чем-то, а самим собой, своими онтологическими характеристиками. «В рамках себя» он может принимать какие угодно состояния, быть каким угодно, но эти состояния он ограничивает самим собой. И он «умирает» в свои иные возможные следующие состояния, абсолютно детерминированно и определенно в этом смысле.

В синергетике присутствует один важнейший термин, определяющий собой элемент необходимости в материальном мире. Это аттрактор. Он фиксирует не только специфику диссипативных структур, но и является отражением глубочайших онтологических свойств универсума. Понятийная связка «аттрактивность - диссипативность» в известной мере коррелятивна связкам «необходимость - случайность», «стабильность - нестабильность», «порядок - хаос» и т.п. Понятие аттрактора фиксирует тот факт, что среди возможных ветвей эволюции системы далеко не все являются вероятными, «что природа не индифферентна, что у нее есть «влечения» по отношению к некоторым состояниям». Это именно то, о чем мы говорили выше. Системный аттрактор – это сама система, ее онтологические сущностные характеристики.

Тот смысл, который мы хотим вложить в понятие аттрактора, существенно отличается от его интерпретации в синергетике. Мы хотим придать ему более общий философский смысл, определив его не только как направленный от будущего к настоящему вектор притяжения, определяющий возможные будущие состояния системы, но как «судьбу», или «область возможных судеб», системы (объекта, «вещи»), как всю область возможных в будущем, возможных в ближайшем настоящем и бывших возможными в прошлом, состояний. Собственно, в подобном понимании, аттрактор предельно сближается с классическим понятием сущности. «Влечение» системы к определенным состояниям, обусловлено определенностью, конкретностью ее сущности, ее фундаментальными онтологическими характеристиками, и именно эти последние определяют то множество точек фазового пространства, которое сегодня называется аттрактором. Не случайно синергетики говорят, что аттрактор, т.е. состояние, к которому так или иначе эволюционирует система, выступает не только как перспектива ее развития, но и как реально действенный фактор этого развития. Сущность системы не может находится впереди, т.е вне ее, сущность присутствует в ней самой и как раз поэтому определяет ее возможное будущее. Такое понимание предотвращает опасность того, что аттрактор, как лежащий впереди фокус, к которому стягиваются все системные процессы, может быть интерпретирован как современный вариант конечной причины, с последующим возращением дурно понятой телеологии и всех остальных, вроде уже забытых, галлюцинаций по поводу «бога», «высшего разума» и пр. Для тех, кто желает жить под постоянным кайфом, мы думаем, вполне хватит постмодернистских «текстов».

Индетерминизм – это чудеса в решете. Постмодернизм ведь знает, что такое чудо? Чудо – это когда палка в одно мгновение становится змеей. Змея – совершенно не «свое иное» по отношению к палке. Онтологические характеристики змеи, как змеи, и палки, как палки, абсолютно различны. Быть может, существует возможность разложить вот эту палку на элементарные частицы, и затем собрать из них вот эту змею. Единство, субстанциальность материи даже предполагает эту теоретическую возможность. Но этого, во-первых, нельзя сделать мгновенно (хотя само понятие мгновения, само мгновение растяжимо до бесконечности) и, во-вторых, это можно сделать только искусственно, это совершенно не естественный процесс. Это не естественный процесс, но это не сверхъестественный процесс, это уже не чудо. Процесс превращения палки в материальный субстрат и структурирование этого субстрата в форму и содержание змеи будет носить, в общем, все тот же детерминированный характер, как и любой естественный процесс.

Почему ученые нового времени, да и во все последующее время, органически не воспринимали индетерминизма? Потому что они понимали: индетерминистическая вселенная – это вселенная чудес. Они, как и все люди, как любой человек, хорошо чувствовали, чувствовали своим нутром, своей врожденной интуицией, всем чем угодно, что индетерминизм, мир чудес и мир реальности, мир, который познает наука – несовместимые вещи. Любой индетерминист всегда в чем-то лжет себе, как лжет себе в чем-то любой христианин. Интуитивные детерминистические представления лежат в самой глубине, в самой основе нашего мышления, а значит, и в самом фундаменте этого мира. Мы не способны представить себе образ недетерминированной вселенной. В таком мире не существует никакого знания о материальных вещах и их изменениях. В таком мире не существует самих вещей.

Непростительная ошибка Пригожина и других классиков синергетики заключается в том, что они жестко идентифицируют сам термин «детерминизм» с причинностью классического линейного типа. По их представлениям именно безусловная форма причинности выражает детерминизм. Это заставляет отказываться и от самого термина «детерминизм»,

Пригожин иногда выдает удивительнейшие вещи: «В книге, имевшей недавно большой успех в США, Алан Блум утверждает, что наука является материалистическим, редукционистским, детерминистическим феноменом, полностью исключающим время. Но если упрек Блума и справедлив относительно науки 20—30-летней давности, то к сегодняшней науке эти характеристики явно не применимы, — она не сводима ни к материализму, ни к детерминизму».

- Мы не знаем кто такой Алан Блум, который ставит в упрек науке ее материализм и детерминизм и который встречался – ЛСД? героин? - с материализмом, «исключающим время», но Пригожин, который считается одним из ведущих представителей современной научной парадигмы, говорящий о справедливости этого упрека – это не укладывается в голове. И Пригожин идет дальше Блума. Тот упрекал науку в материализме и детерминизме, значит, все-таки признавал ее материалистической и детерминистической характер. Пригожин замечает, что эти позорные характеристики были присущи лишь науке «20 – 30-летней давности», что к сегодняшней науке они, к ее чести, «явно не применимы». Наша наука «не сводима ни к материализму, ни к детерминизму». Чем же обусловленная эта несводимость? Надо думать имматериализмом ( - мистицизмом, религиозностью) и индетерминизмом нашей продвинутой науки. Нет? Пригожин имел в виду какой-то особый материализм? Может метафизический материализм ( + соответствующую форму детерминизма) нового времени и Просвещения? Может быть диалектический материализм ( + диалектическое понимание детерминизма)? Может диалектический материализм конкретно марксизма? Нет? Может быть вообще любой философский материализм как установку на объективность материального мира? Может быть подразумевалась проблемность таких категорий как «объективность», «материя», «субстанция» и других «устаревших метафизических» понятий? – Вероятно, используя слово «материализм», Пригожин имел в виду последние варианты. В таком случае, во-первых, он должен делать обязательные оговорки, должен говорить конкретно о том, что он имел в виду, и, во-вторых, Пригожин и другие представители естествознания не должны применять свои псевдофилософские взгляды при определении характера научного познания. Это тот случай, когда лучше молчать. С философствующих ученых спрос невелик, а галлюцинирующих на философские темы «философов» и так полно, как нерезаных собак.

Наука как была материалистической и детерминистической, так и будет впредь. Так будет всегда. По крайней мере до тех пор, пока мы все не сойдем с ума в самом плачевном смысле этого слова. Философский материализм и научное миропонимание – это одно и то же. Кто-то должен сказать это трезвое слово.

…что очень на руку, многочисленным сегодня как никогда, религиозным и философским придуркам. В работах теоретиков синергетики идет речь о переходе от детерминизма к индетерминизму, о наличии детерминационных участков (плато) в общем течении индетерминационного процесса и т.п. Синергетикам кажется, что они столь радикально пересмотрели содержание «идеи детерминации», что они обязаны дистанцироваться от термина, вызывающего привычные и в данном случае «нежелательные культурные коннотации». Но, во-первых, не они реально первыми пересмотрели содержание идей новоевропейского детерминизма, не они первыми продвинули вперед наше миропонимание, выйдя за рамки метафизического, линейного, детерминизма. Те, кто это сделал, не называли своих позиций в этом вопросе индетерминизмом, они называли свои позиции диалектикой и постоянно боролись с тупо механистическим пониманием причинности, боролись, не желая уничтожить это понимание, а развить, поднять его на новый уровень. А вот с индетерминизмом они боролись на уничтожение, и поэтому синергетики не имеют никакого права не только называть свои позиции индетерминизмом, не только присваивать себе первенство в достижении прогресса в этой области, но и вообще весь постмодерн в целом не имеет права называть свои «новые» позиции в этой области иначе как детерминизмом. Это нарушение всей научной и вообще всякой этики, по отношению к тем, кто был здесь первым. На что эти ребята имеют право, так это на то, чтобы добавить по своему усмотрению какой-либо эпитет к термину детерминизм, поскольку, надо отдать им должное, кое-что они действительно сделали. Пусть это будет «нелинейный детерминизм», «неодетерминизм», что угодно, только не «индетерминизм». Во-вторых, это очень большой вопрос: что вызывает большие «нежелательные культурные коннотации» - слово «детерминизм» или слово «индетерминизм». Детерминизм всегда, пусть даже в неразвитом метафизическом состоянии, ассоциировался с научностью, вся наука была построена на детерминизме, тогда как индетерминизм – это изначально религиозная стихия, вся христианская религия построена на индетерминизме. Бог христиан – наикрутейший индетерминист, все христианское почтение к нему определяется этим фактом. Это он сказал первое великое, ничем не детерминированное, «слово»: и ничто стало всем. Это он может усилием воли, и ничем больше, заставить расступиться море, остановить движение солнца и т.д. Если вы ученые, не называйте себя индетерминистами, - это дурной тон во всех отношениях. Если вам небезразличен статус науки в обществе, не опускайте науку до такого положения, в котором она становится вровень с религией.

Переход науки к более сложным объектам исследования - статистическим, кибернетическим, саморазвивающимся, рефлексивного типа – привел к углублению и развитию понятий «причина» и «следствие», не меньше, но и не больше. В научную работу стали включаться такие понятия как «разветвленная цепь причинения», «обратные связи», «динамическая и статистическая причинность», «системная причинность» и т.д., однако детерминизм остался детерминизмом и от него никто находящийся в здравом уме отказываться не собирается. Причинно-следственные связи продолжают оставаться одной из форм выражения материальной необходимости, причинные отношения не перестают быть отношениями этой необходимости. Мы отчетливей, более детально начинаем представлять себе эти связи и отношения, мы углубляем свое понимание детерминизма – на этом все. Причинность, как таковая, как неотъемлемый атрибут материального мира никуда не уходит и остается на своем месте. В современной физике устраняется не причинность, а традиционная ее интерпретация в духе лапласовского детерминизма. Ушла в прошлое простая схема причинности «причина → следствие», чрезвычайно огрубляющая реальные причинно-следственные отношения и схватывающая только самый общий их смысл, не больше. Все это прописные истины.

Нелинейный тип детерминизма должен оставаться фундаментальным для синергетики, а ориентация на него – определяющей, но эта нелинейность должна быть осмыслена диалектически, поскольку нелинейность и диалектика в конечном счете – одно и тоже. Когда мы признаем это все станет на свои места. Отказ от детерминизма в его традиционном линейном понимании был осуществлен уже давно, и зря Лиотар говорит о необходимости «поиска путей выхода из кризиса детерминизма». Этот кризис, если он и существовал, был в основном преодолен диалектикой XIX века, а нелинейный, диалектический детерминизм успешно разрабатывался и развивался на протяжении всего ХХ века. Запад, конечно, этого «не заметил», и только сейчас подтягивается к уже занятым диалектической наукой и диалектической философией рубежам. Наиболее толковые современные представители западной мысли говорят о том, что «постмодернизм далек от тотального отрицания линейной версии детерминизма, - речь идет лишь о лишении его статуса тотальности. Подобно тому, как синергетика усматривает возможность линейных участков внутри общего нелинейного процесса, точно так же и постмодернизм допускает линейность как частный (экстремальный) случай и, соответственно, аспект нелинейности» и т.д. Единственное отличие этого подхода к действительности от диалектического заключается в том, что диалектика не делает линейность частным случаем нелинейности, или наоборот. В диалектике необходимость и случайность рассматриваются как равнозначные и определенные друг через друга стороны общей универсальной детерминации всех явлений и процессов, детерминации, обусловленной универсальным взаимодействием всех без исключений материальных систем и процессов, определенным и обеспеченным субстанциальным единством материального мира. Во вселенной нет островов, «плато», чистой линейности или чистой нелинейности. В целом все относительно нелинейно, т.е. диалектично. Этот подход глубже предлагаемого постмодерном и старше его по крайней мере на полтора столетия. Постмодерн только подходит к такому пониманию детерминизма. Логически он стоит на ступени, предшествующей диалектике, он еще не дорос до развитой классики, но в общем, несмотря на всю свою уродливость и хаотичность, движется в этом направлении.

«Современная культурная ситуация может расцениваться как транзитивная с точки зрения осуществляющегося в ней перехода от линейных представлений о детерминационных отношениях – к нелинейным; данный переход обнаруживает себя как в естественнонаучной, так и в гуманитарной проекциях, синергетика и постмодернизм являются наиболее последовательными выразителями этого перехода – соответственно – в сферах науки и философии».

- Реально «современная культурная ситуация» движется к диалектическому миропониманию, т.е. к тому, что уже было, хотя постмодернизм никогда не признает этого.

Проблема прогноза. С проблемой возможности прогноза в рамках «нового» научного подхода дело обстоит также не лучшим образом. Путаность и неясность все те же. Все то же бросание плохо осмысленными словами и терминами, все та же понятийная безответственность и негативная неоднозначность выражений. Послушаем, например, Башляра: «Имманентное включение в процесс самоорганизации фактора случайной флуктуации делает принципиально невозможным предвидение будущих состояний системы, исходя из знания о ее наличном состоянии, поскольку, по словам Пригожина и Стенгерс, «очень часто отклик системы на возмущение оказывается противоположным тому, что подсказывает нам наша интуиция, воспитанная на образцах классической научной рациональности».

- То, что интуиция представителей Брюссельского Свободного института во второй половине ХХ века все еще основывалась на образцах классической, т.е., как всегда, надо понимать – жестко линейной рациональности, и поэтому часто обманывала их - печальный факт. Башляр из этого печального факта выводит заключение о «принципиальной невозможности предвидения будущих состояний системы».

Допустим, мы люди, которым случайно попадается под руку книжица Башляра, и мы слету попадаем на это замечательное место. Что происходит? Первая мысль, которая, вместе с ощущением апокалипсиса, приходит нам в голову, поскольку мы не синергетики и не постмодернистские философы, а нормальные люди и нормально понимаем значение слова «принципиальный» в данном контексте, так вот первая и очень простая мысль: наша наука не может предсказать ничего; вторая мысль: следовательно, у нас нет науки, и, мысль третья: это – … . И хорошо, если мы не оставим этого дела и начнем искать в «тексте» хотя бы какие-то пояснения, и, если нам повезет, найдем их. Мы говорим сейчас не только о Башляре.

В случае с Башляром нам повезет: «В рамках обрисованного понимания детерминационных зависимостей, разумеется, не может быть конституирована идея возможности однозначного ( - ну вот: это не трудно – делать маленькие оговорки, которые решают все) прогноза относительно будущих состояний системы, исходя из наличного ее состояния». Или: ««нелинейность процесса исключает возможность любого невероятностного прогноза относительно будущих состояний системы: в науке – презумпция вероятностного характера прогноза». - Все отлично. И ничего нового.

Сегодня никто не требует от науки того, чтобы она выдавала нам некие суперлапласовские суперутверждения о возможности прогноза и познания этого мира в целом. Однако то, что сегодня называют «открытием (или переоткрытием) времени», наряду с установкой на нелинейность понимания происходящих в мире процессов, не должно приводить к необдуманным высказываниям на тему о возможности прогнозов. Наука без прогнозов, без моделирования возможных процессов, без научного предвидения в любых областях исследований, в том числе и социологических, – это не наука. Особенно в современной ситуации, когда мы жизненно нуждаемся в возможностях прогнозирования. И, к счастью, этот мир устроен так, что нам совершенно не обязательно выпускать кишки животным или гадать на кофейной гуще для того, чтобы иметь возможность предвидеть основные и значимые варианты будущих событий. Мир всегда оставляет нам шанс и, если мы не запугаем себя до смерти его нестабильностью, нелинейностью и т.д., у нас есть все для того, чтобы воспользоваться этим шансом.

В «Философии нестабильности» Пригожин приводит пример с маятником: «Если взять устойчивый маятник и раскачать его, то дальнейший ход событий можно предсказать однозначно: груз вернется к состоянию с минимумом колебаний, т.е. к состоянию покоя. Если же груз находится в верхней точке, то в принципе невозможно предсказать, упадет он вправо или влево. Направление падения здесь существенным образом зависит от флуктуации. Так что в одном случае ситуация в принципе предсказуема, а в другом — нет, и именно в этом пункте в полный рост встает проблема детерминизма. При малых колебаниях маятник — детерминистический объект, и мы в точности знаем, что должно произойти. Напротив, проблемы, связанные с маятником, если можно так выразиться, перевернутым с ног на голову, содержат представления о недетерминистическом объекте».

Итак, в первом случае «ситуация в принципе предсказуема», во втором – нет, т.е. в принципе непредсказуема. В первом случае мы имеем дело с «детерминистическим объектом» (мы в точности знаем, что произойдет), во втором с «недетерминистическим объектом» (мы в точности не знаем, что произойдет), и перед нами «в полный рост встает проблема детерминизма».

С более общей, с философской точки зрения, - на которую мы имеем полное право, поскольку детерминизм это в первую очередь, по крайней мере исторически, философская проблема, - с одной стороны, не верно ни первое, ни второе и, с другой стороны, верно и первое, и второе. В первом варианте мы в точности будем знать, что произойдет с маятником только в том случае, если абстрактно выделим его из мировой сети взаимосвязей. Если мы этого не сделаем, то мы не можем абсолютно исключить возможности каких-либо случайных и фатальных событий, флуктуаций в более широкой системе, к которой принадлежит сам маятник, и которые приведут к тому, что реально амплитуда колебаний незакрепленного конца маятника никогда не достигнет минимума, т.е. маятник реально никогда не придет в состояние покоя, хотя бы просто потому, что система «маятник» внезапно прекратит свое существование. Другими словами, мы не можем в принципе гарантировать реальное осуществление нашего прогноза, потому что не можем гарантировать само существование системы «маятник» в течение требуемого времени, или же того, что в более широкой системе, включающей в себя систему «маятник» не будет постоянно происходить нечто такое, что не даст прийти последнему в состояние покоя. Таким образом, в этом случае (как и во всех других) мы не имеем дела с абсолютно «детерминированным объектом» в том смысле, который имеет в виду Пригожин.

Во втором варианте (первоначальное состояние крайнего неравновесия) мы, якобы, не можем в точности предсказать, что произойдет. Это не так. Мы, как заправские шаманы, можем в точности предсказать то, что маятник качнется. Либо вправо, либо влево, - предсказать это действительно в принципе невозможно.

Без преувеличения можно сказать, что это абсолютно точный прогноз (если в мгновение, всего лишь в одно мгновение, когда маятник находится в состоянии этой крайне «нестабильной стабильности», этого экстремального равновесия верхней точки, не произойдет описанного в первом случае). И дальше, если все будет нормально, маятник придет в состояние покоя. Более того, с абсолютной точностью мы можем сделать еще несколько прогнозов, касающихся маятника. Например, с точностью бога мы можем предсказать то, что рано или поздно система «маятник» прекратит свое существование.

Говоря на языке наивной классики, которая умела видеть фундаментальнейшие, глубочайшие вещи, сама конечность объектов полагает и предполагает их детерминированность, их определенность. Во-первых, как конкретность, о-предел-енность, во-вторых, как зависимость, собственно определенность. Взаимосвязь, детерминация (определенность друг другом) и элементарная конечность (о-предел-енность) вещей – две неразрывные сущностные характеристики универсума. Вообще одно и то же.

Или, например, то, что система «маятник» никогда вдруг, внезапно, раз, два, - не превратиться в печень алкоголика или в остатки дождевого червя, которого кто-то безобразно раздавил прошлой осенью, когда шел по городу и думал о том, где бы добыть чего-нибудь на опохмелку. Таким образом, в этом случае, как и во всех других, мы не имеем дела с «абсолютно недетерминированной системой».

Надо заметить, что мы говорим здесь о самых очевидных и простых вещах. Но надо уметь видеть эти простые вещи. Философия и есть умение видеть элементарное. Реально мы имеем дело не с полностью детерминированной или полностью недетерминированной вселенной, а вселенной, в которой присутствует и то, и другое. Первый факт оставляет нам принципиальную возможность делать прогнозы, второй – делает их относительными и вероятностными.

Понятие аттрактора, которое в контексте общей ситуации, сложившейся в результате чрезвычайно неумеренного акцентирования факторов нелинейности, нестабильности и т.д., является важнейшим и, мы подчеркиваем, в данном контексте, спасающим нашу науку от полного философского провала, должно оставаться определяющим и в области возможности прогнозирования.

Мы позволим себе достаточно большую выдержку из интервью Сергея Павловича Курдюмова, который комментирует пригожинскую «Философию нестабильности»:

«Странные аттракторы представляют собой крайне необычные математические объекты. С одной стороны, для их описания используются системы дифференциальных уравнений, в которых все определено, детерминировано и не содержится никаких стохастических членов. А с другой стороны… поведение решений такой системы уравнений на продолжительном временном интервале приобретает хаотический, непредсказуемый (внутри области аттрактора) характер. Полностью детерминированная, с точки зрения традиционных представлений, система тем не менее порождает индетерминированный, хаотический процесс. И самое интересное, что в природе обнаружены явления, моделировать которые можно только с помощью указанного типа аттракторов. Причем явления такого рода наблюдаются отнюдь не только в экзотических областях физической реальности, вроде микро- или мегамира, но и на масштабах, соразмерных масштабу человека. Например, изменения погоды, как правило, моделируются именно странными аттракторами, которые в фазовом пространстве изображают смену состояний метеорологического объекта.

Однако не следует забывать , что странный аттрактор — это именно область в фазовом пространстве, а не все пространство в целом. И это не точка в пространстве, символизирующая стационарное состояние равновесия системы, и не замкнутая кривая, описывающая режим устойчивых колебаний, а область, внутри которой по ограниченному спектру состояний блуждает с определенной вероятностью реальное состояние системы. Поскольку же такая область ограничена (а значит в какой-то степени предсказуема)…

- с позволения Сергея Павловича, заметим, что не «в какой-то степени», а в такой степени, которая «всего лишь» делает возможной науку и познание мира вообще.

…и поскольку возможны отнюдь не какие угодно состояния, постольку имеет смысл говорить о наличии здесь элементов детерминизма.

- Т.е. элементов детерминизма в старом смысле «детерминизма», или в том смысле, который постоянно имеет в виду постмодерн.

Несмотря на то, что мы переходим в сферу вероятностного поведения объекта, вероятность в данном случае не как угодно произвольна — что говорит о необходимости сохранения представлений о детерминизме (пусть и модифицированных). Иными словами, здесь надо четко указать, в каком смысле детерминизм исчез. Детерминизм, утверждающий, что состояния исследуемого объекта будут строго находиться в данной области фазового пространства, — такой детерминизм остался».

- Правильно. Исчезла причинно-следственная метафизика осталась детерминистическая диалектика. Причем все это произошло не в ХХ веке, а в XIX. 200 лет назад.

«На макроуровне имеют место явления, принципиально не укладывающиеся в рамки жесткого детерминизма. Но это, я повторяю, не означает, что детерминизм в принципе неверен и должен быть полностью отброшен, как может показаться по прочтении статьи (- пригожинской «Философии нестабильности»). Вообще, по-видимому, любые повороты и перевороты в мышлении не могут сопровождаться полным отбрасыванием каких-либо представлений, присутствовавших в прошлом: что-то сохраняется, что-то оставляется вне поля зрения, а что-то перетолковывается, и именно перетолковывание, переинтерпретация наработанного материала в русле новых теоретических представлений (которые, кстати, могут иметь своим источником ранее отброшенные концепции…

- Сергей Павлович, как член-корреспондент АН бывшего СССР, конечно же отлично представляет себе, что это за концепции.

…составляют суть концептуальных сдвигов, позволяющих говорить о переходе от одного уровня понимания к другому.

Русские ученые более старшего поколения попали в смешную и трагичную ситуацию, в которой они вынуждены отказываться от того философского фундамента, на котором они были воспитаны как ученые, ситуацию, в которой они вынуждены намекать, как это делает здесь Сергей Павлович, на «ранее отброшенные концепции», имея в виду как раз те концепции, которые сделали из них ученых, реально превосходящих сегодня в мировоззренческом плане всех остальных. Сегодня они вынуждены подстраиваться под те представления, которые реально ниже их собственных.

Поэтому, когда Пригожин не считает нужным подчеркнуть, что странный аттрактор — это именно область, а делает акцент только на вероятностном поведении, то здесь, на мой взгляд, у читателя может возникнуть ложное представление, будто все, что было сделано раньше, теперь неверно или, как говорит Пригожин, цитируя сэра Джеймса Лайтхила, было «введением широкой общественности в заблуждение».

«О не единственности путей развития автор ( - Пригожин) говорит, однако совершенно опускается момент их строгой количественной заданности, а следовательно, если вернуться к предыдущим нашим рассуждениям, он опять проходит мимо некой предопределенности или детерминированности, несущей с собой своеобразные правила запрета и налагающей весьма жесткие ограничения на способы существования природных объектов».

То, что будет сказано ниже справедливо не только по отношению к Пригожину, но ко всей синергетике в целом:

«Мне кажется, Пригожин, с одной стороны, преувеличивает возможности свободного человеческого действия, а с другой — мирится с бессилием человека в предсказании будущих событий. Подобная амбивалентность текста статьи, его некая расплывчатость, что, конечно, обусловлено и краткостью изложения, может вызвать искаженное представление у читателя о том, к каким мировоззренческим выводам приводят исследования в области самоорганизации, а ключевое для данной темы понятие — понятие неустойчивости — может предстать в одностороннем виде».

Нам, в общем, нечего добавить к вышесказанному кроме того, что сказать о том, что пока у нас есть ученые такого уровня, как Сергей Павлович и многие, многие, русские ученые, сохранившие, или хотя бы пытающиеся сохранить верность своим традициям, уходящим корнями, в свою очередь, в лучшие традиции всего человечества, – этот мир будет стоять и у нас всегда будут перспективы для развития. Хорошие перспективы. Плохие будут в любом случае.

Резюмируем. Никто не отрицает возможности неожиданных изменений направления течения процессов. Никто не отрицает того, что эволюционный процесс похож на блуждание системы «по полю путей развития». Никто не отрицает того, что «в подобной ситуации любая попытка формулировки не вероятностного прогноза, ориентированного на теоретическое моделирование будущих состояний системы, исходя из данных о настоящем ее состоянии, не вероятностного «прогноза от наличного» является некорректной». Предлагается просто помолчать о принципиальной непредсказуемости, индетерминизме и других радостях постмодернистской жизни, помня о том, что мир всегда имеет и обратную сторону. Да, природа нередко играет в кости, но она всегда бросает их на определенные столы. Река событий всегда имеет свои берега. Это всегда ограничение нашей собственной свободы, но, во-первых, без этих ограничений не было бы нас самих, и, во-вторых, нам это на руку.

Индетерминизм снимает с нас ответственность за свою судьбу. Обычно считается, что это привилегия исключительно фатализма, как крайнего выражения жесткой детерминированности мировых процессов, но это справедливо и по отношению к индетерминизму. Абсолютная случайность и абсолютная необходимость это одно и то же. К тому же в индетерминированном мире человек бессилен сделать вообще что-либо. В «фатальном» мире еще существуют какие-то жесткие сцепки между вещами. Мы, хоть абсолютно несвободно и заранее предопределенно, но можем влиять на ход вещей. В мире полной случайности мы не может сделать абсолютно ничего, нам не за что зацепиться, все абсолютно зыбко, и мы также не можем ничего изменить в ходе вещей, как и в мире абсолютной фатальности. И если в последнем мире с нас снимает всякую ответственность то, что мы можем пустить все на самотек, то в первом мы безответственны потому, что мы не можем не пустить все на самотек (защита «рынка»). В абсолютно недетерминированной среде мы полностью беспомощны. Как в первом, так и во втором случае, мы совершенно не вольны ни в чем. Невозможно ни спланировать никаких действий, ни тем более осуществить их. Говорили, что пронизанная механической необходимостью картина мира делает из человека винтик в огромной мировой машине. Да, это так, но картина индетерминиованного мира обрекает человека на такую же и, быть может, худшую, судьбу. В мире абсолютной недетерминированности, в мире, в котором все одинаково возможно, нельзя решиться ни на что. Для того чтобы было возможно решение, нужно одновременно дать свободу и границы, относительную детерминацию. Нам повезло, мы живем в нормальном, достаточно детерминированном и достаточно случайном, диалектическом, мире, и это дает нам возможность стать свободными.

Кстати, будет не лишним напомнить здесь характерное мнение Платона. В «Тимее» он трактует первичную материю как необходимость: «из сочетания ума и необходимости произошло смешанное рождение нашего космоса». Вселенная получает свое бытие исключительно благодаря победе конструирующего разума над необходимостью: « …ум одержал верх над необходимостью, убедив ее обратить к наилучшему большую часть того, что рождалось. Таким-то образом и по таким-то причинам путем победы разумного убеждения над необходимостью была вначале построена эта Вселенная». Что такое материальная необходимость для Платона? Именно то, что в современном представлении считается предпосылкой свободы. В законе и порядке Платон видит воплощение свободы, в противоположность хаосу материальной необходимости. Ум есть свобода. Он логически оправдан и сам по себе обладает собственной свободной структурой. Материя иррациональна и ее случайность, вероятностность является судьбой и необходимостью.

Мир всегда был, есть и будет, - во всяком случае до тех пор, пока «аллах» не свернет этот звездный шатер мироздания, - детерминированной в себе самой системой. Нам не станет легче от того, что мы будем галлюцинировать на темы индетерминизма. И в этом мире есть одно, всего лишь одно обстоятельство, которое, при всей относительности универсального детерминизма, делает этот детерминизм фатальным для нас. В этом мире есть одна короткая причинно-следственная цепочка, фатальная относительно всех вещей этого мира. Эта цепочка имеет только два звена и эти звенья - «начало» и «конец». Любое начало с неумолимой линейностью имеет следствием конец. Две эти вещи модифицированы для нас в рождение и смерть. Каждый из нас бесконечно вариативно блуждает по тому фазовому пространству, который мы называем жизнью. Но для каждого из нас все линии, все траектории, все тропинки рано или поздно сходятся в одном фокусе, в одной точке. Наша жизнь линейна: мы рождаемся и мы умираем. Рассел правильно говорил о том, что все законы, имеющие форму «А причинно обусловливает В», подвержены исключениям. Однако в данном, самом важном для нас случае, это не так. Так говорит… не поэтичный Заратустра, а прозаичный и равнодушный, как стальной нож у горла, мир.


Закон, закономерность. Один из фундаментальных феноменов универсума – присутствие в нем закономерности, закона, как формы всеобщности, формы выражения универсальной взаимозависимости процессов, вещей и явлений. Особое место в системе существенных универсальных связей занимают закономерные связи. Необходимость при определенных условиях – это вещи, явления предметы в их всеобщей, закономерной связи, выражение преимущественно внутренних, устойчивых, повторяющихся, общих отношений действительности. Закон – особая форма выражения необходимых связей и отношений. Единство материального мира отражается в категории закона, фиксирующей существенное в явлениях, фиксирующей единство явлений, то, что в явлениях сохраняется, пребывает и оказывается тождественным.

Признание универсальной законосообразности вещей и процессов, наличие в них устойчивых регулярностей является непременной предпосылкой всякого рационального познания…

Поясняем для ребят-постмодернистов. Рациональное познание - это ваши набитые холодильники, это ваши просто холодильники, это ваши унитазы, это ваши дома, это свет и тепло в ваших домах, это ваши навороченные драндулеты, это ваши мобилы, ваши компьютеры, стерео-видео и все остальное. А то, …, это как-то туманно, - «рациональное познание»…

…и целенаправленного преобразования реальности. Понятие закона есть одна из ступеней познания единства и связи, взаимозависимости и цельности мировых процессов. Категориальные структуры, выражающие универсальные связи бытия, могут рассматриваться как совокупность наиболее общих закономерностей реального мира и тем самым принципов его познания, осмысления.

Вслед за Анаксимандром, введшим понятие о мировом «законе», единый закон господствует над всеми явлениями вселенной у Гераклита. В гераклитовском логосе соединены единство и закономерность мира. Все вещи должны познаваться в их всеединстве, в их многосторонности…

Делез и Гваттари уверяют нас в том, что классическая мысль в принципе «никогда не знала множественности: ей нужно прочное коренное единство». Это откровенная ложь. Лучшие представители классической мысли никогда не разрывали понятия единого и множественного. Не существует множественности без единства и наоборот. И если постмодерн ищет только множественное и находит его, – то у постмодерна серьезные проблемы.

…и в их закономерности. У Гераклита возникает понятие о законе природы. Частные явления он подчиняет общему и повсюду в мировом процессе видит закономерность. Подобное же представление о всеобщем законе присутствует в древнекитайском учении о дао. В целом, во всех древних представлениях о закономерностях, присущих вселенной, речь идет по большому счету об одном, единственном абстрактном Законе, об абсолютной необходимости, которая господствует над всем, без какой-либо более менее отчетливой дифференциации различных типов взаимосвязей, которые образуют разные законы.

Но сейчас пока не об этом. Установка на единство, всеобщую закономерность мира столь же стара как этот самый мир, как само человечество. Но вот на всемирно-историческую сцену врывается, представляющий несколько десятилетий этой всемирной истории, лихой, суперопасный и очень крутой – суметь превратить мир даже не в иллюзию или в наше собственное представление, на что, в некоторых вариантах, была способна даже хилая классика, а попросту в текст - это, черт возьми, показатель, - постмодерн.

У этого постмодерна есть великолепный француз Деррида, а у этого великолепного француза есть великолепная и пафосная программа «деконструкции», суть которой, в частности, заключается в «системном опровержении философии/культуры логоцентризма». Учитывая ту роль, которую играло понятие о закономерности мира (логосе) в умах европейцев на протяжении тысячелетий, без преувеличения и натяжек можно сказать, что могучий Деррида задумал стереть с лица земли всю европейскую философию/культуру. Ни больше, ни меньше. Этот отчаянный француз предлагает нам стратегию «логомахии», основанную на игровом отношении к логосу и «размывающую самые основоположения классического европейского рационализма». То есть, Деррида настолько могуч, что берется играючи за это плевое дело.

В чем же обвиняется европейская философия/культура, классический европейский рационализм? За какие смертные грехи она, по мнению постмодерна, необходимо должна быть подвергнута деконструкции? Что такое этот порочный, с точки зрения современной философии(?)/культуры(?), «логоцентризм»?

Классика обвиняется в метафизичности. В рассматриваемом аспекте «метафизичность» для постмодерна означает: «а) презумпция наличия объективирующегося в логосе единства бытия; б) презумпция единства бытия и мышления». В случае а), в общем, непонятно, что именно не устраивает нашу «постнеклассику» - само наличие единства бытия или то, что это единство объективируется в логосе? В случае б), напротив, все понятно – постнеклассику не устраивает конкретно Гегель.

Само собой, «конкретно Гегель» = всей европейской философии.

«В этой системе отсчета философия классической традиции конституируется, согласно постмодернистской ретроспективе, как «философия тождества» в отличие от современной философии как «философии различия».

Ага, значит, в первом случае постнеклассику не устраивает презумпция именно единства бытия. Она набрасывается на логос именно и только потому, что в нем выражено, воплощено это единство.

Порок классической философии заключается, таким образом, в том, что она является философией тождества. Современная же философия – это философия различия.

Уважаемые классики постнеклассики, - тождество и различие – это одно и то же (это не означает того, что постмодерн и классическая философия также одно и то же). Единство бытия как раз и заключается в единстве, тождестве тождества и различия, и это же единство, взятое как различие, как не тождество тождества и различия, является основой множественности, плюральности бытия. Возможно, Гегель не прав, полностью отождествляя бытие с мышлением (логосом, закономерностью), но этот немец безусловно прав в своей диалектике единства и различия. Именно он, а не постмодерн или кто-либо иной, покончил с метафизикой тождества в том смысле, в котором о ней идет речь в постмодерне. Гегель сделал это тонко и умно, не уничтожая метафизики тождества, не заменяя ее, как это делает постмодерн «метафизикой (именно метафизикой; постмодерн с этой стороны – это метафизика)…

«В условиях аксиологической приоритетности в современной культуре презумпции идиографизма, в философии постмодернизма понятие «метафизика», как фундированное идеями Единого, общности и универсализма вытесняется понятием «микрофизики» как программно ориентированного на идеи принципиальной плюральности, разнородности и отдельности».

– Повторяется старая, как сама философия, ошибка. Вместо одной крайности нам предлагают как ее «преодоление» другую крайность. Вместо одной метафизики нам предлагают другую метафизику.

…различия», а развив ее до диалектики тождества и различия. Остается один вопрос: Гегель – это классика или не классика? Если классика, то я предлагаю помолчать по поводу повальной метафизичности классики, если же он – не классика, то я - постмодернист.

Гегель не популярен сегодня по двум причинам: потому что его не понимают и потому что его понимают. Те, кто его не понимает, просто не обращают внимания на его философию – ну, был такой – Гегель, был и был. Те же, кто понимает, что такое Гегель, предпочитают о нем молчать. Молчать потому что, во-первых, Гегель – это выдача постмодерну справки о полной некомпетенции в вопросах философии, или, по крайней мере (я не думаю, что все эти профессора на самом деле некомпетентны в философии; все-таки профессионалы…), обвинение в преднамеренном искажении и клевете на философскую классику. Гегель – это приговор всему постмодерну. И, во-вторых, Гегель – это Маркс.

Философии постмодерна, таким образом, не нравится ни идея единства бытия, ни идея его пронизанности логосом, и она безусловно связывает единство бытия и его тотальную закономерность. Это не так. Закономерность выражает общее и устойчивое в бытии. Но чтобы выражать это общее и устойчивое нужно еще более общее, из которого можно было бы выразить данное общее. Чтобы выразить порядок нужен беспорядок, чтобы выразить космос нужен хаос. В безусловно упорядоченном мире невозможен никакой порядок. В безусловно беспорядочном мире невозможна никакая беспорядочность. В полностью линейном процессе невозможна никакая линейность, он – не процесс вообще, он – ничто; в нелинейном – нелинейность.

«Фактически в проблемном поле постмодернизма «более невозможно пользоваться общими понятиями: они табуированы». - В таком случае в проблемном поле постмодернизма невозможно пользоваться никакими понятиями, или возможно пользоваться только никакими понятиями. Что они и делают.

По отношению к теме: «логос» невозможен в мире абсолютного «логоса», закономерность невозможна в мире абсолютной закономерности. Для того, чтобы существовал закон необходимо беззаконие, иначе нет закона. Мир – это диалектика закона и беззакония, необходимости и случайности, диалектика всего, без которой не было бы ничего. Миру присуща закономерность именно потому, что она не присуща ему. Только сквозь хаос бесчисленных событий пробивают себе путь любые закономерности. Только на фоне взаимодействующих слепых и бессознательных сил проявляют себя общие законы. Единство мира, само его существование и его тотальная закономерность – две разные вещи. Мы не говорим ничего нового.

Постмодерн хочет «хаоса».

«Понятие «хаоса» «развивается в философии постмодернизма в фундаментальную парадигму отношения к тексту (миру), мыслимому как плюральная и подвижная семантическая среда, открытая для бесконечного числа интерпретаций: текст (мир) как хаос семантических центров может быть подвергнут систематизации или означиванию, понимаемым в качестве террористического акта (- ух…) по отношению к исходному асемантическому пространству».

Постмодерн не хочет того, чтобы хаос «асемантического пространства» подвергался террору со стороны семантических центров, но он не понимает, не хочет понимать того, что этот хаос, эти асемантические пространства существуют только до тех пор, пока они подвергаются этому террору. Когда исчезнет насилие «семантических центров» исчезнет все. Культура постмодерна в целом, как парадигмальная установка на восприятие мира в качестве хаоса («постмодернистская чувствительность»), не могла бы обладать этой установкой в мире реального полного хаоса. Хаос может воспринимать только тот, кто воспринимает порядок, все остальное – пустые слова и игры играющих в свою полоумность философов. Постмодерн не может понять того, что если он оценивает понятие хаоса как фундаментальное в своей категориальной системе, то: либо он уничтожает все понятия своей категориальной системы, либо наряду с понятием хаоса он вводит столь же фундаментальное понятие космоса, т.е. порядка. Во втором случае он становится диалектикой. В диалектике хаос является такой же фундаментальной категорией, как и порядок. Именно диалектика признает значимость и фундаментальность хаоса в структуре бытия. Признает, потому что ограничивает его порядком, точно так же, как она признает сам порядок, только ограничивая его хаосом. Без одного не существует другого, и когда Делез и Гваттари пишут о том, что в постмодернизме мир потерял свой стержень и превратился в хаос, это означает только то, что, потеряв свой стержень, в хаос превратилась философия. Но это, конечно же, достижение, а не что-либо иное.

Классика обвиняется в… «логофобии»:

«ЛОГОФОБИЯ – понятие постмодернистской философии, фиксирующее феномен неприятия классической европейской культурой той особенности дискурса, которая связана с безграничностью его креативного потенциала по отношению к производству смысла.

- переводим: неприятие той особенности теоретического мышления, которая связана с потенциальной возможностью построения абсолютно бессодержательных и абсолютно бессмысленных интеллектуальных «конструкций», число которых безгранично; неприятие бесконечной и пустой болтовни («производство пустых смыслов»), которая возможна, - и благодаря которой возможен сам постмодерн, - в рамках теоретического мышления.

Это неприятие вызвано той особенностью процессуальности дискурса, что эта процессуальность практически не знает границ,

- процессуальность болтовни практически не знает границ; - отлично сказано.

… - в то время как презумпция ограничивающего упорядочивания…

- т.е. требование разумного ограничения «производимых смыслов», требование говорить по существу, по делу и по существу дела.

…выступает одной из фундаментальных в контексте европейской классики. По оценке Фуко, страх перед дискурсом…

- т.е. перед совершенно пустопорожней и неконтролируемой болтовней.

…есть не что иное, как страх перед бесконтрольным и, следовательно, чреватым непредсказуемыми случайностями разворачиванием креативного потенциала дискурса, страх перед хаосом, разверзающимся за упорядоченным вековой традицией метафизики Космосом и не регламентируемым универсальной необходимостью, - фактически «страх… перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного, перед лицом этого грандиозного, нескончаемого и необузданного бурления дискурса».

- Фуко выдает психологический портрет постмодерна, каким он кажется себе в зеркале саморефлексии. Постмодерн ( - Фуко?) видит себя «неудержимым», «прерывистым» (порывистым?), «воинственным», а также – поднесите девочкам стулья – «беспорядочным и гибельным», «грандиозным, нескончаемым и необузданным»… «бурлением» и пр.; ну и идиоты…

Не обладая в своем тезаурусе достаточными методологическими средствами для овладения этой стихией дискурса…

- этой могучей стихией бессмыслицы, с которой могучий постмодерн обращается как с домашним котенком.

…(ибо нелинейные процессы…

- притянули, сволочи, опять нелинейность; впрочем, процессуальность неудержимого дискурса, как и процессуальность неудержимой диареи, безусловно, нелинейна, мы бы даже сказали принципиально нелинейна.

…неизбежно воспринимаются как стихийные силы через призму линейного способа мышления), классическая культура, по мнению Фуко, если не рефлексивно осмысливает, то, по крайней мере, имплицитно чувствует свою уязвимость и беспомощность «перед лицом… грандиозного, неконтролируемого и необузданного бурления дискурса».

- так же, как чувствует свою уязвимость и беспомощность нормальный человек, имеющий дело с безнадежным, «грандиозным и неконтролируемым» и к тому же «воинственным» полным и окончательным придурком.

Именно это обстоятельство вызывает сколь глубокую, столь же и тайную логофобию европейской классики по отношению к дискурсу, т.е. характеризующий западный тип ментальности фундаментальный «страх… перед лицом внезапного (в случайности флуктуаций) появления… высказываний,

- «внезапное появление… высказываний»; одно это «высказывание» способно вызвать «фундаментальный страх» и лучше даже не думать о том, что в сокровищницах постмодернистского дискурса бесконечное множество подобных «высказываний».

…перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного». Феномен логофобии, характерный для культуры западного образца, порожден, таким образом, глубинным противоречием между имманентной рациональностью и дискурсивностью европейской культурной традиции, с одной стороны, и невозможностью описания в рамках ее классического канона тех свойств дискурса, которые не укладываются в пространство линейной логики.

- свойств, которые, надо заметить, в силу своей «неудержимости» и «необузданности» не укладываются ни в какие «пространства».

Указанное противоречие делает европейскую классику беззащитной перед лицом своих собственных мировоззренческих оснований,

- каков поворот…; они хоть иногда думают о чем говорят? ненадолго запомните это.

…в силу чего за маской «логофилии» европейской классики реально «прячется… страх» перед семантической безграничностью дискурсивной среды (Фуко).

- Постмодерн как старая и опытная лиса заметает следы, плутает в «смысловых пространствах дискурса» так, как только может. - За маской логофилии реально прячется логофобия, за логомахией (неудержимый деструкционист Деррида) реально стоит логофилия. Классика – это реальная логофобия, скрывающаяся под маской логофилии, постмодерн – реальная логофилия, скрывающаяся под маской логофобии. Классическая рациональность на самом деле имеет «своими собственными мировоззренческими основаниями» «полную семантическую безграничность дискурсивной среды» (потенциально безумный логос), перед которой она беззащитна в силу ограниченности своего тезауруса, и чтобы скрыть страх перед собственными мировоззренческими основаниями она прибегает к несобственным мировоззренческим основаниям, которые сначала преподносились как ее собственные мировоззренческие основания. Следовательно, постмодерн возвращает классике ее собственные мировоззренческие основания, которых она боится и с которыми она не может справиться и потому была вынуждена пользоваться несобственными мировоззренческими основаниями, следовательно, постмодерн это классика, а классика это постмодерн, следовательно, классика – не классика, постмодерн – не постмодерн, солнце – солдатская вошь, упавшая 39457846251274 гоголевского мартобря - 42 года в 12 и 130% пополудни в миску, висевшую над ней на расстоянии в 700 нелинейных и полутреугольных кВтч и т.д. и т.д. по бесконечным пространствам нелинейного дискурса.

Постмодерн «необузданно» порывает с классикой, но среди «бурления дискурсов» никто и никогда не поймет, с чем же он порывает – с логофобией (он обожает логос)? с логофилией (он пускает логос в расход)? с «собственными мировоззренческими основаниями» классики или «несобственными мировоззренческими основаниями» классики? С масками или с лицами? И с тем, и с другим, и с 3-м, 4-м, 5-м, 10-м…? Со всем подряд?

Именно этот страх за неприкосновенность собственных…

- или несобственных? или все-таки собственных? или ни то ни другое? или ни первое, ни второе, ни третье?

…рационально организованных оснований (и рефлексивно осмысленных как линейно организованные) лежит в основе интенций европейской классики на ограничение дискурсивной сферы: «все происходит так, как если бы запреты, запруды, пороги и пределы располагались таким образом, чтобы хоть частично овладеть стремительным разрастанием дискурса» (Фуко). Таким образом, именно логофобия…

- или логофилия? или «любовь и ненависть едины»?

…классической западной культуры лежит в основе ее стремления тщательно регламентировать дискурсивные практики, взять под контроль и, в конечном итоге, ограничить дискурсивную сферу».

Дорогие наши постмодернисты. Замечательная классическая западная культура просто – вы еще понимаете значение этого слова? – просто разумна – и все. Она не хотела того, чтобы теоретическое и особенно философское – поскольку здесь возможности «дискурса», в отличие от естествознания, действительно абсолютно не ограничены, - мышление выродилось в ничего не значащую, пустую и позорную для этого мышления болтовню.

По мнению Делеза и Гваттари, классический стиль мышления всей своей нормативностью фактически «угрожает, что если мы не примем исключающую манеру разделять (???), то мы впадем в недифференцированный хаос; он грозит хаосом».

– Наши бравые ребята не пугаются угроз со стороны классического стиля мышления. Не пугаются потому, что никогда не идут до конца. Давайте превратим их собственный «шизоанализ» в реальный, доведенный до конца, хаос. Если мы это сделаем…, если бы они это сделали, то они ничего бы не сделали. Нам не с кем и не о чем было бы разговаривать. Гваттари всю жизнь разносил бы пиццу, а Делез подрабатывал на бензоколонке, хотя и эту работу они получили бы только в том случае, если бы в их головах осталась хотя бы капля «исключающей манеры разделять». Разумеется, шизоаналитика хаосом никак не испугать, но именно потому, что он никогда не воспринимает свои собственные заявления всерьез.

Вообще все эти хаосопоклонники и борцы с логосом порядком надоели. Ребята, если вы хотите чтобы мы поверили всем вашим отважным словам по поводу хаоса, если вы хотите, чтобы мы сделали это, то или молчите как рыбы, или - возьмите «ствол» как можно большего калибра и разнесите вдрызг свои собственные слишком упорядоченные мозги, чтобы мы реально увидели весь тот хаос, от которого надо будет отмывать полы и стены. Мы гарантируем вам хорошие надгробные памятники с полными уважения надписями типа «он был настоящим постмодернистом (шизоаналитиком, «деконструктором логоса»)» и т.п. Или согласитесь с тем, что хаос и космос - это однопорядковые вещи. Тогда следите за тем, что говорите, и начинайте потихоньку читать Гегеля.

Поймите, - никто никогда и никому не закрывал рта, человек, если он этого хотел, нигде и никогда не был более свободным, чем в философии. Поймите, мы вынуждены следить за тем, чтобы в нашем рефлексивном сарае были хотя бы относительная чистота и порядок (логос, космос), иначе мы превратимся в животных. Научная и философская мысль вынуждена как-то ограничивать «дискурс», ставить все эти «запреты, запруды, пороги и пределы» для того, чтобы остаться не то что научной или философской, но вообще какой-либо мыслью. А без мысли не будет, ни науки, ни философии, ни нас самих.

Среди закономерностей мира существует своеобразная условная иерархия, которая выражена в существовании абстрактных формальнологических законов, законов диалектики и эмпирических законов. Для всех этих законов характерна одна интересная особенность: чем абстрактней закон, тем с большей жесткостью и с тем более железной необходимостью человек ему подчинен. Первый и фундаментальный закон формальной логики, наиболее абстрактный и пустой, – закон тождества (А = А), - является выражением самой страшной, фундаментальной онтологической необходимости. Либо вещь подчиняется этому закону, либо ее просто не существует. Быть, и быть подчиненным этому закону – одно и тоже. Первый и фундаментальный закон диалектической логики, - закон противоречия (единства противоположностей) (А = не-А), - при всей своей абстрактности, благодаря полаганию тождественной противоположности, уже не являющийся пустым, предоставляет нам свободу становления. Ты не можешь уйти от себя (закон тождества, бытие, абсолютная необходимость), но ты можешь изменяться (закон противоречия, становление, относительная необходимость). Наконец, конкретные эмпирические законы подчиняют себе человека в степени, зависящей от конкретных объемов областей реальности, в которой они действуют, но всегда с более высокой степенью оставляемой свободы, чем более абстрактные законы.

Мы давно отказались от той интерпретации великого и ужасного Логоса, как его понимала древность. Наша наука постоянно увеличивает число открытых законов, все глубже и полнее охватывает систему объективных связей действительности. Именно в Новое время укрепляется идея законосообразности мира, переосмысленная с новых мировоззренческих позиций, и она становится стержнем нашего мировоззрения и научного познания. Свое зрелое выражение понятие закона получило в XVII веке в трудах Декарта и Спинозы. Частные науки доказывают своими открытиями, что существует необозримое множество законов, «управляющих» различными явлениями, что эти законы находятся в определенных отношениях друг к другу - одни, например, являются более общими и включают в себя менее общие, - но нет одного Закона для все явлений. А то, что в мире закономерностей не существует вообще – это пусть постмодернисты до хрипоты объясняют друг другу, объясняют, непрерывно пользуясь всеми теми вещами, которые мы имеем лишь благодаря познанию этих самых, несуществующих, закономерностей.

Однако, физики уже давно имеют дело не с огромным разрозненным скоплением не связанных, или мало связанных, друг с другом законов, а с небольшим числом фундаментальных физических закономерностей или фундаментальных физических теорий.

Пригожин зря говорит о том, что с позиции современного естествознания поиски единой концепции бытия, выражающей в общем законе всеобъемлющую гармонию последнего, есть не более чем «иллюзия универсального». Насколько мы понимаем, физики стремились всегда и стремятся сегодня прийти к теории, которая охватывала бы собой максимальное число явлений материального мира. Физики всегда стремились создать единую картину универсума, или картину единого мира. И это им всегда, - конечно, в рамках известной исторической ограниченности, - удавалось, потому что мир на самом деле таков. Никаких иллюзий.

Надо сказать, Пригожин – болтун, каких мало. Читаем: «И если стоящую перед синергетикой цель Пригожин и Стенгерс определяют как заключающуюся в том, «чтобы в необычайном разнообразии естественных наук попытаться найти путеводную нить, ведущую к какой-то единой картине мира», то цель эта может считаться фактически достигнутой: становление синергетической парадигмы в современном естествознании по всем критериям может быть оценено как становление новой картины мира». – Это при «иллюзиях универсального». Ну и болтуны.

Материальный закон, материальная закономерность, - так же как материальная необходимость и детерминизм, - как таковая, вне рассмотрения ее специфических проявлений есть одна из коренных причин, или источников нашей несвободы, равно как и нашего существования, источник, непосредственно уходящий в глубины материи. Мы это чувствуем, и не зря Кант, как и в случае с временем и причинностью, говорит о свободе воли, что она возможна лишь в сфере нравственной закономерности, противополагающей себя закономерности природы. Не зря он часто называет физические законы «патологическими». Не просто так Бердяев ставит знак равенства между законами природы и судьбой человека. Не просто так Бердяев, вслед за всем противоречивым христианством, говорит, что законы материального мира – это законы насилия. «Логос» - это не только гармония, но и подчинение правилам, иногда очень жестким и жестоким правилам. «Логос» - это рабство, но это и жизнь. И мы можем избавиться от его негативных сторон, только признав его.

Как мы уже говорили, мы страдаем не только от конкретных, по отношению к нам, проявлений всеобщей закономерности. Наиболее абстрактный и пустой закон тождества подчиняет нас наиболее жесткой и конкретной необходимости – быть, быть самими собой. Эмпирические же законы, доказательства реальности которых мы получаем из непосредственного жизненного опыта, подчиняют нас лишь относительной необходимости, поскольку они имеют силу только при определенных условиях и конкретно для нас всегда лишь в том случае, когда даны определенные предпосылки. Благодаря тому, что у нас есть разум, мы можем исключать эти предпосылки и уходить из-под сферы действия нежелательных закономерностей.

Мы, как звено «естественного процесса», всегда подчинены естественным законам и закономерностям, которые носят объективный характер и в которых мы ничего не может изменить. Однако, благодаря познанию природы, мы, внутри известных границ,

Определение этих границ, определение наших потенциальных возможностей в борьбе с материальной необходимостью имеет важнейшее, жизненно важное значение. Эти границы – границы нашей свободы. Мы, прямо сейчас, быстро, скажем, что нет никаких границ. Не в том смысле, что познание мира бесконечно, а в том смысле, что нет ничего невозможного. «Внутри известных границ» - это мы слукавили, сумничали.

…можем подчинить себе ее собственную закономерность, как и в случае с необходимостью, заставив работать ее против самой себя. Мы можем переигрывать «неприемлемые» закономерности. «Логос» - враг, но он же и друг. Только не надо делать вид, что здесь вообще ничего нет.

Почему постмодерн постоянно лепит свои очевидные нелепицы? Потому что ему, кровь из носу, необходимо убрать представление о закономерности, необходимости, причинности, единстве в истории. Все, о чем здесь шепчется, это: в истории нет единства, в истории нет необходимости, в истории нет причинности, в истории нет закономерности. Почему они все время лезут из кожи вон, доказывая принципиальную невозможность каких-либо прогнозов, ведь это очевидно нелепо? Для того, чтобы доказать принципиальную невозможность социальных прогнозов. Здесь невозможность прогноза уже не кажется слишком нелепой. Более того, вот здесь, она кажется почти очевидной. Поэтому им не очень стыдно.

Это крайне неблагодарная задача. Для того, чтобы убрать все вышеназванные неприемлемые вещи из истории, из ее понимания, этим ребятам приходится убирать их везде. И они, скрипя зубами, выглядя совершенными клоунами, пытаются что-то сделать на надисторическом, общефилософском уровне.

Почему они постоянно предлагают нам номадологию и идиографизм вместо метанарраций и номотетики? Почему они это делают? Потому что им нужно, чтобы на этой планете преобладало лоскутное понимание истории, потому что им нужна «история в стиле арабесок».

Зачем им это нужно? Потому что они «работают на власть». Но власть в современном мире – это они сами. Западный человек работает здесь сам на себя. Поэтому они делают все свободно. Сейчас нет «государственных властей». Все это кануло в Лету. Сейчас невозможен никакой государственный тоталитаризм. Сейчас возможен только планетарный тоталитаризм. И «простой западный человек», как представитель высшего транснационального класса, является субъектом этого тоталитаризма. Он все делает свободно. Потому что он сам – власть.

Классическое западное понимание истории – это приговор всему западному миру в его нынешнем качестве. Мы слезно умоляем: не «западной цивилизации», а западному обществу в его нынешнем качестве. Поэтому они делают все, чтобы уничтожить свою собственную классику.

Всех своих достижений в области освобождения от материальной необходимости в ее самых разнообразных формах мы добились только благодаря тому, что всегда относились предельно серьезно к обнаруживаемым в мире закономерностям, всегда принимали их как объективные, не зависимые от чьего-либо произвола (бога или человека как субъекта познания), настолько же объективные, как и тот мир, в котором они существуют.


Мир – это необходимость, это детерминизм, это закон. Мир всегда был, есть, и всегда будет необходимой, детерминированной, закономерной в себе самой системой. Мы – изначально рабы этой системы. Либо мы не существуем, либо мы рабы. Но у нас есть возможность свободы. Мы сами – возможность этой свободы.

Мир – не творение нашего «папы», мир – не «инобытие идеи», наконец, мир – не «текст». Это галлюцинации, и мир плевал на них с высоких этажей.

Против этого мира невозможно вести открытой войны, войны «на уничтожение», невозможно по определению. Против этого мира возможна только перманентная партизанская война, или, как говорил идиот Троцкий «перманентная революция». Эта война начата нами уже давно. У нас нет ничего своего. Кроме одного – нас самих. Все оружие, которое мы имеем в этой войне – это трофеи. Мы всегда можем пользоваться только коммуникациями противника. Мы всегда можем пользоваться только уже имеющейся налицо инфраструктурой. Каждый из нас постоянно находится в перекрестии прицела, и каждую секунду мир плавно спускает курок.

Этот антитоталитарный человеческий фронт существовал всегда. Животное живет в неведении ни рабства, ни свободы, и в этом его счастье. Счастье человека – борьба и возможность свободы. Наш антитоталитарный фронт не должен свернуться никогда. Самое дорогое, что у нас есть – это мы и наша свобода. Мир пуст и мы один на один с этим миром. Это как раз тот случай, когда спасение утопающих – дело рук, и головы, самих утопающих. Никто и ничто не спасет нас, кроме нас самих. Все остальное – пыль.

* * *

Вольтер говорил, что свобода есть исключительная возможность действовать. Конечно, это не свобода, это – возможность свободы, и мир дает нам эту возможность. Мы не можем выбирать мир, в котором мы живем, но в жесткой тотальности и объективности материи мы всегда обнаруживаем некое поле с жизненным горизонтом возможностей. Нет необходимости без свободы и нет свободы без необходимости. Какой бы «сквозной» ни была необходимость, в ней по определению, всегда остается хотя бы потенциальная свобода. Наша жизнь - это одновременно фатальность и свобода, ограниченная возможность, но все же возможность и, стало быть, всегда открытая перспектива, всегда открытый горизонт. Зависимость никогда не устраняет самостоятельности, следовательно, никогда не устраняет возможности свободы. Неизбежность – достаточно редкая вещь в этом мире, и, возможно, в мире нет ничего неизбежного, следовательно, ничего невозможного. Абсолютная необходимость (неизбежность, невозможность) существует лишь потому, что существует абсолютная не-необходимость. Существует только потому, что ее нет. Любой необходимости может быть противопоставлена другая необходимость, на любую неизбежность можно ответить противоположной ей неизбежностью. На всякую, как выражается Лейбниц, дурную необходимость найдется необходимость, как выражается он же, счастливая. Нужно только найти ее. Поэтому познание необходимости является безусловной предпосылкой борьбы с ней. Необходимость может быть ограничена или уничтожена только противоположной ей и более сильной необходимостью. Для того, чтобы найти противоположную данной необходимости необходимость мы должны познать ее природу. Должны и можем это сделать. Для этого у нас есть разум, разум генетически восходящий к материи, имеющий своей основой определенную материальную структуру – мозг, и потому полностью пригодный для познания этого мира. Разум, который не просто отражает материю, а в котором материя отражается сама в себе. Мы не делаем из материи полностью рациональную вещь. В ней есть много иррационального. Но поэтому много иррационального есть и в нашем разуме, в нашем мышлении,

Мы уже не говорим о нашем поведении и наших поступках. И это здорово – иметь возможность поступать иррационально.

…и поэтому наш разум полностью пригоден для познания материального мира.

Однако, вопреки постмодерну, в мире существует «логос», и его в мире много, достаточно много. Он одновременно и ограничивает нашу свободу, и делает ее вообще возможной. Объективные закономерности природы делают возможным ее познание. Со времен Бэкона мы окончательно поняли, поняли во всей глубине, что знание («логос», природная закономерность, отраженная в нас) – это наша сила. Всем силам природы мы можем противопоставить только одну: свое знание. Сопротивляться природе можно только играя по ее правилам. Принадлежа целому, как часть, мы можем действовать только через это целое. Мы можем принудить природу к какому-нибудь следствию, лишь восстановив для него все условия, а это мы в состоянии сделать только в том случае, если знаем условия, при которых наступает явление, и законы «деятельности» природы. Поиск причинно-следственных закономерностей является необходимым инструментом познания объекта или процесса.

Паровоз, к примеру, не был созданием пьяной и безудержной фантазии потенциального постмодерниста, деконструирующего «логос», или объявляющего себя индетерминистом. Он строился на основе познанных законов природы – законов сохранения и превращения энергии, распространения тепла, горения, парообразования, газодинамики, механики. Паровоз, любая материальная вещь, созданная нами, – это воплощенный «логос».

Если мы и можем эффективно сопротивляться природе, то только с помощью своей науки. Кстати, со времен Бэкона мы поняли еще одну важную вещь – природа казнит за невежество.

Теоретически познавая законы природы, мы имеем возможность практически подчинять себе силы природы, делать их зависимыми от своей воли, лишать их «свободы», обретая тем самым, свою собственную. Мы имеем возможность партизанить против этого мира, только обладая, как это называет Гегель, «хитростью разума». Познание есть путь к свободе, поскольку оно раскрывает возможности действия. Без познания нет свободы, но только в знании мы еще не свободны. Мы должны не просто обладать разумом, не просто теоретически познавать природу, но и проявлять «хитрость», смекалку для того чтобы использовать свои знания на практике. «Какие бы силы ни развивала и ни пускала в ход природа против человека – холод, хищных зверей, огонь, воду, - он всегда находит средства против них, и при этом он черпает эти средства из самой же природы, пользуется ею против нее же самой, хитрость его разума дает ему возможность направлять против одних естественных сил другие, заставлять их уничтожать последние и, стоя за этими силами, сохранять себя».

В «Иенской реальной философии» Гегель пишет: «Я поместил хитрость между мной и внешней вещностью, чтобы щадить себя и покрыть ею свою определенность, а его (орудие) изнашивать… Вообще собственная деятельность природы, эластичность часовой пружины, вода, ветер применяются так, чтобы в своем чувственном наличном бытии делать нечто совершенно иное, чем они хотели бы делать… Здесь побуждение вполне выступает из труда. Оно предоставляет природе мучиться, спокойно наблюдает и малым усилием управляет целым: хитрость. На широкую сторону мощи нападают острым концом хитрости».

Гегель, умница, великий, большой человек, как он наивен здесь по сравнению с нами сегодняшними. Холод, хищные звери, огонь… Как он наивен, как он прост и как он прав. Он говорит о вселенских, ни больше ни меньше, вещах и это надо понять. По сравнению с этим все его рассуждения об «абсолютном духе» и пр. - ничто.

«Покорение» природы, перманентная война против ее необходимостей с помощью ее же собственных процессов и свойств – в этом сущность той борьбы, которую мы всегда вели против объективности. Ни уничтожить, ни создать ничего нового мы, в строгом смысле слова, не можем, но мы можем превращать одно явление в другое, направлять процессы в нужную нам сторону и т.д. Мы можем очень много. И всегда средства удовлетворения своих потребностей мы искали в самой природе и в своих собственных силах. Всегда мы стремились к тому, чтобы больше знать. Больше знать для того, чтобы больше мочь и, как говорит Тейяр де Шарден, этот великолепный иезуит, «в конечном счете и в особенности: больше действовать, чтобы полнее существовать». Полнота существования – это одно из лиц нашей свободы, это и есть наша свобода, и единственное ограничение этой свободы – материя как целое, материальный мир в его всеобщности. С этим мы не можем поделать ничего, так как существуем лишь постольку, поскольку существует сам этот мир. Мы думаем это можно принять. Лишь существуя в этом материальном мире мы можем любить, общаться друг с другом, просто дышать воздухом, орать во все горло, плакать, смеяться, слушать и сочинять музыку, играть в долбаные компьютерные игры и это – очень много, это – все что у нас есть.

* * *

Почему нельзя жить просто, «просто жить», без акцентирования неприятных моментов существования? Зачем нужно непременно воевать, а не «просто жить»? К чему такой максимализм?

Во-первых, право «просто жить» никогда не дано изначально. Для наших предков просто жить и вести непрерывную борьбу за выживание, непрерывно воевать – значило одно и то же. Право «просто жить» не является естественным правом. Это право должно быть завоевано. Завоевать для себя право «просто жить» - это очень много, это большая роскошь в этом мире.

Животное, несмотря на всю «простоту» своей жизни, всегда настороже, всегда в состоянии бессознательной партизанщины. Для него жизнь – это непрерывная тактическая война за выживание. Со времен неолита мы сумели вывести эту борьбу на стратегический уровень. Только с течением времени, век за веком, тысячелетие за тысячелетием, мы вырывали у мира право на то, чтобы «просто жить», жить свободно. Только сегодня, в начале XXI века, мы, по большому счету, пришли к заключительному этапу этой борьбы. Мы выстроили значительные и эффективные оборонительные позиции, которые позволяют нам сегодня «просто жить».

Очень многие из нас не могут пользоваться этим правом. Мы выиграли эту войну определенной ценой и нам еще предстоит разобраться с самими собой.

Это наша культура. Только сегодня, когда мы в целом выиграли эту войну, мы можем позволить себе вопрос: на кой черт нам эта война? Только сегодня, когда мы уже выиграли, мы можем позволить себе предложение иметь более скромные претензии к этому миру.

Зачем нам сегодня сохранять установку на продолжение этой войны? Не пора ли провести «демилитаризацию» нашего существования, поскольку война выиграна? - Да, пора. В этом отношении, на этом фронте. Но мы должны суметь увидеть и некоторые другие отношения. Мы не должны останавливаться на этом, иначе мы потеряем нечто неизмеримо большее. Война выходит на новый уровень, но мы можем не заметить этого, поскольку те горизонты, те линии фронта, те перспективы, которые открываются за достигнутыми нами рубежами, не являются, в отличие от первоначальных, очевидными и аподиктически необходимыми. Мы можем остановиться на достигнутом, но если мы сделаем это, то наши большие победы приведут нас к еще большему поражению. Они усыпят нас и не дадут нам увидеть нечто большее, не дадут совершить нам очередной скачок за горизонт. Мы должны увидеть то, что лежит за нашим сегодняшним горизонтом, и для этого нам необходимо сохранять наше стремление к свободе, переосмысливая ее содержание на новом уровне. Мы должны почувствовать, что еще не все. Самое главное - впереди. Мы не можем «просто жить», это «противно нашей природе», и в этом наше спасение. В этом наше возможное спасение. Мы обязаны воевать дальше, если хотим оставаться самими собой, если хотим оставаться свободными и становится по-настоящему свободными. Настоящая война только начинается. По большому счету мы пока только обеспечили себе тылы. Мы создали базу и должны двигаться вперед.

Во-вторых, отношение к миру – это показатель внутренней развитости человека, его духовности.

Не хотим иметь ничего общего с тем пониманием духовности, которое исторически сложилось под влиянием религии, особенно христианства, или с его своеобразным этическим и эстетико-аристократическим пониманием. Для нас, с этой стороны, человек духовен лишь настолько, насколько он способен к сопротивлению (внутреннему или внешнему – все равно); лишь постольку, поскольку он хранит и растит в себе семена своей свободы и способен бороться за жизнь и развитие этих семян. В любом случае религия, религиозность – не показатель духовности. Возможно, искаженная, превращенная в суррогат, свой собственный заменитель, духовность. Бердяев, к примеру, в моем понимании, - очень духовный человек. Он обладал духом свободы, в нем был огонь, он «знал» и чувствовал что такое мир. Несмотря на это он пошел по… неправильному, - я не говорю по ложному, поскольку, в некотором отношении, на дорогах свободы нет ложных путей, дороги свободы – это всегда дороги истины, - пути. Но Бердяев с таким жаром отстаивал свое понимание свободы, что ему прощается все его нескромное мракобесие и, очень часто, унижение человека. Свободным людям есть чему поучиться у него – Бердяев был духовным человеком. Вопреки своей религиозности.

Чем более развит человек, тем сильнее он чувствует пресс объективного, тем чувствительнее он к любым ограничениям своей свободы. Лучшие наши люди, большей частью уже мертвые, всегда понимали, что значит существование человека в этом мире, что значит быть мыслящим тростником, посеянным в безумных, пустых, равнодушных и бесконечных полях вселенной. Каждый из них висел распятым на кресте существования и кровоточил своими руками, своей свободной человеческой душой в пустоту и равнодушие этого мира. И гвозди, которыми они были прибиты к этому кресту, всегда были одинаковы – безликая необходимость, безликий закон, полная бессмысленность самого распятия, пустой и бессмысленный трагизм самого этого креста, этих гвоздей и их, висящих на этом кресте.

Мы – подчиненная частица мира, не желающая быть таковой. Частица, с ненавистью воспринимающая жестокую власть необходимости и насилия со стороны того, частицей чего она является. В нас природная необходимость, приведшая к нашему появлению, вступает в противоречие с самой собой. Материальная структура, которая не хочет подчиняться ни материи, ни ее структурам, ни чему-либо вообще. Мы – это бунт на корабле бытия. Самые безумные бунтовщики – наши лучшие люди.

Духовно развитый человек всегда чувствует огромное напряжение между полюсами связки «объективный мир - человек». Субъективизм, вообще весь наш идеальный, идеалистический духовный бунт – это высшее, крайнее требование свободы, попытка попросту уничтожить этот мир, снять это чудовищное напряжение, отрицая первый полюс этой связки. Здесь мы не хотим выбирать возможные альтернативы в рамках объективности, поскольку сами эти альтернативы есть данность, положенная извне. Не хотим выбирать из предлагаемых альтернатив. Нас не устраивают альтернативы, не положенные исключительно нашей свободой. Наша свобода отрицает данное как данное. Сама объективность мира заключает в себе отрицание человеческой свободы, оскорбление и ограничение нашего духа.

Любая религия, любой идеализм – это подтверждение объективности мира. Будда стал Буддой только потому, что, увидя смерть и страдание, он всем своим сердцем, всей своей свободной душой, понял, что зло реально и уже потом начал бороться со злом, уничтожая реальность и объективность этого зла и этого мира в целом, или по крайней мере, превращая эту реальность, эту объективность в всего лишь этап на пути к освобождению. Чем занимался беспредельщик Христос? Иисус постоянно нарушал, или пытался нарушить, законы объективного мира, и тот, кто умел накормить пятью селедками 5 000 человек, кто умел словом исцелять больных и воскрешать мертвых, кто сумел воскреснуть сам – тот действительно «бог». Но «бог» лишь постольку, поскольку может делать абсолютно невозможное, а абсолютно невозможное потому, что материальный мир не зависит от наших желаний, объективен, абсолютно не подвластен нам. Признание объективности мира – это основа религии, лишь потом делающей его подчиненным «богу», «богу», который становится нашим добрым папой, через отцовство которого мы получаем «власть» над объективностью мира, или по крайней мере, свободу от него в будущем. Т.е. религия, несмотря на свою грандиозность – это дешевая война с этим миром, с его объективностью и его абсолютной властью над нами. Предпосылки религии – это истинная духовность человека, но религия – это не путь к свободе, это – путь к рабству, это неправильный и неправедный для человека путь. Свободу никогда нельзя получить из рук своего хозяина, даже если он твой «папа». Ее можно взять только самому.

Другие большие люди шли другими путями. Они принимали власть мира не унижаясь до открытых выражений недовольства, не бунтуя, не сопротивляясь, как бы их ни унижал этот мир. Не унижались они и до религии. Это путь греческих «собак», Эпикура, стоиков, Спинозы, Гете. У последнего эта позиция достигла своей высшей и наиболее красивой формы. Принять этот мир таким, какой он есть, наслаждаться этим миром во всех его проявлениях, принимать любые страдания, любые удары судьбы как дар, быть благодарным миру и за все его радости, и за все его печали. Однако, надо заметить, Гете, т.е. этот уже существенно смягченный, с преобладающим элементом эстетики, стоицизм, стал возможен только к XVIII веку, когда мы уже существенно продвинулись в области материальной свободы. К тому же Гете был аристократом не только внутренне, но и внешне. Его материальное положение позволяло ему быть Гете. Мир, в общем, не показывал ему своих самых жутких и беспощадных сторон. Спиноза, не столь сильно отдаленный во времени от Гете, был, как известно, шлифовальщиком стекол, и его стоицизм носил куда более суровый, менее аристократичный и эстетичный характер. «Благостный» стоицизм стал возможен только тогда, когда несколько ослабло слишком сильное давление материальных прелестей жизни. Самые жуткие времена нашей истории – это либо времена самого сурового и ригористичного стоицизма, либо времена самого безумного религиозного бунта, т.е. стремительного расцвета всех форм религии.

Был и третий путь. Мы шли по этому пути задолго до того как появились хоть сколько-нибудь развитые религии и какие-либо этические системы. Шли не думая, без всякой рефлексии, поскольку первоначально жить и идти по этому пути означало одно и то же. Это путь труда и познания. И, какие бы духовные надстройки ни появлялись впоследствии, мы всегда жили, трудились и познавали этот мир, не взирая, не обращая внимания на великие духовные прорывы своих лучших представителей. Как ни странно, нас спасла наша ограниченность, наша посредственность. Никто и никогда не воспринимал всерьез все эти величайшие достижения человеческого духа. Более того, как известно, часто всех этих «диогенов», «христов», «пророков» и т.д., презирали, смеялись над ними, распинали их, распиливали на куски, жгли, топили, вешали. Правильно делали. Если бы каждый из нас был настолько велик, чтобы стать Христом или Буддой, чтобы идти теми дорогами, которыми ходили они, - а ходили они нечеловеческими дорогами, - мы бы проиграли эту войну с самого начала, потому что мир жестоко мстит за подобные идеальные бунты. Наше величие очень быстро похоронило бы нас. Наша посредственность не дала нам полностью погрузиться в великие, на самом деле великие, галлюцинации, и это спасло нас. Именно «маленький», посредственный человек, человек, затерянный в буднях всех исторических эпох, вынес на своих плечах всю тяжесть борьбы за реальную свободу.

Мы не оценили еще до конца того, что произошло с нашим духовным становлением в XIX веке. Мы осознали величие «маленького» человека, наш дух наконец соединился с нашим телом, наша теория, наше духовное стремление к свободе соединилось с нашей практикой. Мы стали цельными существами. Сотни умерших поколений «маленьких» людей осознали себя в одном большом человеке. Из истории великих одиночек наша история превратилась в то, чем она была всегда: историю великого, - реально великого и потому «маленького», - человечества. Мы поняли, что для нас значил и значит черный повседневный труд, что является реальным стержнем всей нашей истории. Мы увидели реальные линии фронта и перестали делать из своего противника нечто, стоящее ниже нас, мы стали уважать его и уважать себя, отказавшись от иллюзий своей религиозно-бунтовщической молодости.

Но у нас еще впереди то время, когда мы серьезно вспомним и Христа, и Будду, и всех остальных наших великих безумцев, вспомним, идя уже по путям реальной и серьезной борьбы за свою свободу. С одной стороны, нам придется научиться у них безумной, не знающей границ смелости в претензиях к этому миру, стать вровень с ними по глубине своих стремлений и целей, с другой стороны, - нам придется бороться с ними, бороться с тем реальным, объективным следом, который они невольно оставили в судьбе человечества.


Те общие свойства материального мира, о которых говорилось выше, в общем, очевидны, и никогда не вызывали сомнений. Постмодерн же на самом деле является тем, чем он видится сам себе, - игрой. И это, может быть, единственная вещь, в которой он не врет. Игрой глупой и бестолковой, но черт с ним.

Хотя не черт с ним. Если с философской точки зрения постмодернизм – пустота, то в социальной сфере он играет очень серьезную роль. Постмодерн: философский, культурный и т.д. – это контроль над планетарным обществом. Это власть тех, кто понимает, что такое постмодерн. Можно сказать просто, классически и смешно, хотя, в общем смешного мало: постмодерн – это… опиум для народа. Так и есть. В своем месте мы еще поговорим об этом.


Итого. В самых общих чертах нашу универсальную зависимость мы характеризуем следующим: 1) объективной природой причин этой зависимости – материи, способов и законов ее существования и развития, законов существования и развития органической и социальной материи; 2) вследствие 1), полной независимостью материи, как таковой, от нашей воли, наших желаний и стремлений; 3) глубочайшим противоречием между нашим духом и его непосредственной материальной основой; 4) заложенной в ее, зависимости, причинах возможностью разрешения этого противоречия благодаря принципиальной познаваемости, «фундированной», как сейчас грязно выражаются, единством материи, окружающего нас мира и универсума в целом.