Наше промышленное производство и наша медицина – вот те две линии фронта, на которых мы ведем войну за свою свободу на протяжении многих тысячелетий. Но это еще не все. Кроме фоновой зависимости и болезней в этом мире есть еще две вещи, существование которых несовместимо с существованием свободного человека. В отличие от фоновой зависимости и болезней, эти две вещи очень специфичны. Последняя из них специфична, поскольку в ее основе лежит не биологическая зависимость человека, а более общие фундаментальные свойства материального мира. Это наша пространственно-временная зависимость. О ней будет разговор немного позже.

Третье ограничение нашей свободы, как и два первых, имеет биологическую природу, но это такое «ограничение», по сравнению с которым все наши остальные «несвободы» кажутся просто ничем. Наша материальная культура и медицина позволяют нам жить более свободно. Но не только это. Сначала хотя бы просто жить, и уж потом жить более свободно. Зачем нам первоначально промышленное производство? Зачем медицина? – Мы хотим жить, мы не хотим умирать. Это вопрос жизни и смерти. И этот вопрос мы вроде бы решили. Но мы все равно умираем. Но все мы по-прежнему влекомы к одному и тому же. «Для всех встряхивается урна, позже ли, раньше ли – выпадает жребий и нас для вечной погибели обрекает ладье Харона».

Смерть. Существовать и быть ограниченным, конечным, преходящим, для живого – смертным - одно и то же.

«Явление меня самого самому себе в утверждении «я есть», следовательно, есть в основе своей отношение к моему возможному исчезновению. Значит, само выражение «я есть» означает «я есть смертный». Выражение «я есть бессмертный» представляет собой невозможное утверждение. Мы можем продвинуться дальше: само лингвистическое выражение «я есть тот, кто существует» есть признание смертности».

- Это «отношение к моему возможному исчезновению» есть отношение к моей границе, а моя граница – я сам. Выражение «я есть» означает «я есть конечное, ограниченное», следовательно, «смертное». Выражение «я есть бессмертный» «представляет собой невозможное утверждение», потому что оно эквивалентно утверждению «я есть бесконечный, неограниченный», т.е. тождественно утверждению «меня нет, я не существую». «Я есть тот, кто существует» = «я есть тот, кто ограничен, я есть тот, кто качественно определен», следовательно, «я есть тот, кто конечен, я есть тот, кто смертен».

Конечность, качественная определенность, «по существу своему даны как ограниченные и через свой предел находятся в соотношении со своим иным, а тем самым в них заключена необходимость перехода и прехождения». За радость или горе своего конкретного, индивидуального, качественно определенного бытия, каждая вещь платит своей конечностью, своей «смертностью».

У Анаксимандра все, что выделяется из «первовещества», по истечении определенного срока, возвращается обратно в его лоно. Все конечное, индивидуальное, вышедшее из всеобщего «беспредельного», вновь поглощается им. Этот грек придает этой мысли этическую окраску: возвращение всего в «беспредельное» определяется как «наказание за вину». Самостоятельное индивидуальное существование, как таковое, есть несправедливость по отношению к «беспредельному», и за эту вину обособившиеся вещи платят смертью. Все рожденное, возникшее, все обособившееся от всеобщей родовой стихии виновно в силу самого своего отделения и все умрет, все вернется в нее.

Совершенно «грехопаденческий» мотив. Это и есть грехопадение всех мифов и всех развитых религий. Все религии безбожно материалистичны. Это настоящий дьявол, который много обещает и волочет нас в смерть. В христианстве существует образ «врага рода человеческого», как сулящего неслыханные перспективы, скажем так, вруна, за обещаниями которого кроется только одна вещь – пустота. Это оно само.

Маковельский: «По этому взгляду, все индивидуальное заключает несправедливость в самом своем существовании. Но ведь причина существования отдельных вещей – в беспредельном. Это – его вина. Если индивидуальные вещи несут наказание не за то, что они сами сделали, но за самое свое существование, то они скорее искупают вину первоначала, заключающуюся в вечно живущем, никогда не умолкающем в нем стремлении порождать все новые вещи».

Это – один из абсолютных законов бытия и мы, как и все существующее, подпадаем под его железную юрисдикцию. Все, что имеет начало, имеет конец, все, что рождается, - должно умереть. Должно умереть и умирает, без всяких исключений. Всякое конечное явление, всякое непосредственное существование, «по самому своему понятию должно изменяться, и изменение есть только проявление его внутренней природы. Живое умирает по той простой причине, что оно, как живое, в самом себе носит зерно смерти». Движение вперед, жизнь, есть возвращение назад в основание, к первоначальному, к великой матери, в материю. Наивысшая зрелость и наивысшая ступень, которых что-либо может достигнуть, это та, на которой начинается его движение к гибели, для живого - интенсивное движение к естественному и необратимому прекращению жизнедеятельности, к концу жизни. Такова плата всего живущего в этом мире за свое существование. Такова смерть.

Сама наша жизнь является постоянной борьбой со смертью, постоянным умиранием, «временно прерываемым жизненными процессами» – дыханием, пищеварением, кровообращением и т.д. Биша определяет жизнь как совокупность функций, оказывающих сопротивление смерти. Все наши биологические зависимости порождены смертью, отталкиваются от нее и упираются в нее. Мы живем и тем самым оказываем сопротивление смерти. В самых своих глубинных корнях наше производство, наша медицина являются войной со смертью, и это – фундамент всей нашей жизни. Кстати, это и есть исторический материализм.

«Тогда он мало чего стоит».

Все настоящее мало чего стоит. Оно вообще ничего не стоит. Оно бесценно. Если здесь еще позволительно бросаться такими словами.

Все наше: производство, культура, искусство, религии – это ответы на существование смерти. И производство – первый из этих ответов. Иначе здесь не было бы кому отвечать.

Борясь с фоновой, элементарной биологической зависимостью, мы в конечном счете боремся со смертью. В этом аспекте смерть становится смыслообразующим фактором нашей жизни и нашей истории. Мы живем, и мы постоянно воюем со смертью. Смерть является ключевой категорией нашего существования. Через нашу смертность определяется все остальное. Противоположность свободы и необходимости в своей высшей точке есть противоположность жизни и смерти. Проблема свободы и есть проблема жизни и смерти. Шестов в «Апофеозе беспочвенности», рассуждая об истинных вопросах человеческой жизни, говорит о том, что такой вопрос только один, и он касается смысла и предназначения смерти. Не надо иметь слишком широкого лба для того, чтобы понять, что он прав. Впрочем, как и для того, чтобы вообще озвучивать такие вещи. Смерть – это вопрос судьбы, вопрос свободы, вопрос всего. Мы и смерть. Любящее и страдающее, смертное и смерть. Все или ничего, быть всегда или не быть никогда – вот в чем вопрос. И это единственный чего-то стоящий вопрос.

С развитием материальной культуры растет продолжительность нашей жизни. Реальные результаты борьбы с фоновой зависимостью в с совокупности с успехами нашей медицины значительно увеличили среднюю продолжительность жизни. Но жизнь по-прежнему остается «торжеством всеобщего умирания». Харон все так же гоняет свою ладью от одного берега к другому и зарабатывает свои оболы. Наша свобода упирается в абсолютную необходимость смерти. Наша свобода остается бессмысленной, точно так же как остается бессмысленной сама наша жизнь и наша борьба. Смерть дает «смысл» нашей жизни, но она же и лишает ее смысла. Жизнь как постоянная борьба со смертью, обеспечиваемая непрерывной сменой поколений, не имеет смысла.

Жизнь популяции не имеет никакой ценности. Наша история становится мифом о коллективном Сизифе популяции. Популяция – это, конечно, забавно, но как раз поэтому разговоры о «судьбе популяции» оставим нашим «нечеловеческим, слишком нечеловеческим» объективным клоунам. Вместе с разговорами о том, что «жить в потомках» - это достойная цель нашего существования. Это вообще не цель. Хочешь не хочешь, но каждый из нас неминуемо, абсолютно несвободно, будет «жить в потомках» и только «в потомках». Следы оставляют все, даже те, кто не оставляет никаких следов.

За смертью – абсурд, бессмысленность всего - мира, жизни, всякого существования, всякой борьбы, всякой свободы. Абсурдность нас самих. Мы приговорены. В конце всех жизненных мытарств, в конце всех путей-дорожек нас не ждет ничего, нас ждет ноль, нас ждет «отсутствие присутствия». Все сказано, все сделано, сумма добра и сумма зла равны.

Христианский рай. См. по этому поводу у Фейербаха о том, как христиане с чертячьей настырностью волокут нас вникуда, в мягкое, «отдыхательное» ничто.

Фарс окончен и этот фарс – мы сами.

Смерть несовместима с человеком, с нашей свободной сущностью. Она является отрицанием человека и это гораздо больше чем биологический факт. Это намного больше, чем биологический «казус». Наша жизнь, наши стремления, наши друзья и наша любовь - тлен. То, что мы считаем своей сущностью - наша свобода и другие, такие же как и мы, – иллюзия, пыль, конструктор красного цвета, сон, земля. Мы видим как возраст пожирает нашу волю, как время ломает нас, как наши подруги, юные и великолепные в своей юности, превращаются в старух и там, в самом конце, ждет она: «ты любил? ты надеялся? ты верил? – суета сует, суета сует…». И нам нечего ответить. Бог? «Бог» это и есть смерть. Там, где начинается «бог», заканчивается человек. Одно из имен смерти, одно из имен рабства, абсолютного бессилия, шепот небытия.

Дилемма: «бог» или смерть? существование «бога» или существование смерти? Мы не решаем тех дилемм, где обе леммы состоят из одного и того же, и мы не делаем своего выбора там, где нам предлагают две абсолютно одинаковые альтернативы. Когда нас спросят: смерть или человек? когда нас спросят: «бог» или человек? - тогда мы ответим.

Экклезиаст, все его инкарнации, всех времен и народов, со своей «суетой сует», зовут нас смотреть в глаза смерти, в глаза своей бренности и становится мудрыми. В гробу мы видели такие «именины», в гробу мы видели такую мудрость. До тех пор, пока мы живые, до тех пор, пока в нас живет наша любовь и наша свобода, до тех пор, пока мы видим вокруг себя человеческие живые лица, - мы будем безумны, мы будем убивать в себе «экклезиаста», мы будем выдавливать из себя по капле соломонову копеечную мудрость. Он был беден, этот царь царей. Ничто не суета, все – жизнь, все – любовь, все – борьба, все - свобода. Существует только одна человеческая мудрость – жить, у нас есть только одна забота - жить, стать поперек горла этому миру со всеми его «мудростями» и никому не нужными подозрительными «гармониями». Только борьба за себя. Мы имеем на нее право и мы обязаны воевать. Мир – это черная дыра. Во вселенной не существует никакой любви, кроме человеческой, никакой свободы, кроме нашей, ничего светлого и радостного, кроме нас самих, и мы не имеем права проиграть.

Надо перестать делать мудрое лицо, понять, наконец, что эта мудрость ничего не стоит. Нет никакого духа, никакой духовности не только в бормотании о суете сует, но и в пассивной «гармонии» с миром. Мы не можем гармонировать со смертью, это не те декорации. Наша любовь не может гармонировать со смертью, наша свобода не может гармонировать со смертью. Мы не можем гармонировать с миром, волочась по его бессмысленно мудрым кругам. Мы должны жить в гармонии с миром, а не умирать в гармонии с ним. Смотреть в глаза смерти надо, но пусть наш взгляд на нее будет таким же безумным, как ее собственные ненаглядные очи. На нее нельзя смотреть «мудро».



Абсолютизация феномена смерти. На всякий закон есть свое беззаконие, на всякое безумие есть свое безумие, на всякое абсолютное есть свое абсолютное. Это тоже закон мира.

Осознание своей изначальной смертности является фундаментальным психологическим порогом в нашем сознании. Миллионы лет эволюции не только людей, но и всего живого вообще, неразрывно связаны с феноменом смерти. Для нас вчерашних и нас сегодняшних жизнь без смерти немыслима. Это железобетонная догма нашего сознания. Мы не смеем, нам страшно идти против этой догмы. Смерть является одним из коренных параметров нашего коллективного сознания. Смерть сакральна, смерть – табу, зона запрета как для верующих, так и для тех, кто не верит вообще ни во что. «Все вообще конечно, все живое – смертно, все, имеющее начало, имеет и свой конец». Абсолютно глухая стена.

Наша трезвая рациональная философская рефлексия полностью подтверждает справедливость этой психологической установки. Смерть в широчайшем смысле есть феномен жизни. Одна противоположность немыслима без другой. Отрицание жизни по существу содержится в самой жизни, жизнь всегда мыслится в соотношении со своим необходимым результатом - смертью. Такова диалектика природы, черт ее дери, такова сущность бытия и всякого конкретного существования. Мир говорит, например, у Монтеня: «вода, земля, воздух, огонь и другое, из чего сложено мое здание, суть в такой же мере орудия твоей жизни, как и орудия твоей смерти». Mors immortalis, говорили деконструируемые нашими небритыми патологоанатомами, древние. Только смерть бессмертна. Но и она существует только до тех пор, пока существует жизнь. Вместе с последним живым умрет и она сама. Во вселенной останется ее более общий эквивалент – бесконечное разрушение и преобразование неорганических материальных структур. Смерть фундаментально встроена в структуру мира на биологическом уровне и является частным случаем более общего закона ограниченности и конечности всего существующего, вне зависимости от его онтологической специфики, или «способа существования».

Возможно ли, оставаясь в границах рационального мышления, «теоретически» поколебать этот, казалось бы, непреложный и абсолютный статус смерти в общем функционировании того, что мы называем жизнью? Да. И на старуху есть проруха. На любую старуху есть своя проруха. Но это если мы хотим и внутренне готовы к этому.

Мы видим два возможных подхода к этой проблеме. Первый чисто рациональный или, можно сказать, философско-спекулятивный, связанный с осмыслением и «анализом» диалектических связок «понятий» «начало» и «конец», «жизнь» и «смерть» и характера их встроенности в общемировой процесс. Второй, так сказать, биологически-эволюционный, в рамках которого смерть может рассматриваться как всего лишь механизм осуществления эволюционного развития, не несущий в себе никакой более глубинной онтологической нагрузки. Мы подчеркиваем, что для того, чтобы сама поднятая проблематика, сам разговор о природе смерти воспринимался на более менее серьезном уровне, мы должны забыть о том, что смерть – это аксиоматическая данность и попытаться воспринять, понять ее именно как проблематичный феномен, как зыбкое, абсолютно не абсолютное явление, существующее наряду с такими, например, явлениями, как биологическая патология и другие частные биологические (не универсальные) закономерности.

Итак, смерть – это фрагмент не только органической, но и более общей универсальной картины «преходящести», пространственной и временной конечности всего существующего. Мы имеем два категориальных ряда, две понятийные сферы: 1) более общую, восходящую непосредственно к глубинным характеристикам неорганического материального мира и 2) частную, характеризующую способы существования биологической материи в ее специфике. Для начала мы обозначим те категории и те понятия, которыми мы оперируем и в первой, и во второй области. Это должно дать понять в чем состоит существенное различие с виду идентичных первого и второго класса понятий. В первичной сфере, в области неживой материи мы имеем: при рассмотрении систем, как таковых, – возникновение («начало»), существование и разрушение («конец»), которым со стороны процессуальности соответствуют – структурирование в качестве данного определенного объекта, переструктурирование в границах своей качественной определенности и реструктурирование в качественно иное состояние. В области биологической материи: при рассмотрении биологических индивидуальных систем – рождение («начало»), жизнь и смерть («конец»), которым со стороны процессуальности соответствуют – структурирование (эмбриональный период развития, заканчивающийся непосредственно рождением), переструктурирование в границах своей индивидуальности (биологическое развитие организма как рост) и реструктурирование в иное (старение, смерть). Возникновению, существованию и разрушению на биологическом уровне эквивалентны рождение, жизнь и смерть. Оставив пока в стороне рассмотрение того, в чем заключается разница между возникновением и рождением, существованием и жизнью, уничтожением и смертью, мы хотим обратить внимание на одну деталь. И в той, и в другой области мы имеем дело не с двумя категориями, выражающими две противоположные стороны рассматриваемых феноменов (возникновение – уничтожение, рождение – смерть, в общем виде: начало - конец), а с тремя: третьими категориями становятся существование и жизнь.

Дубовая мудрость, гласящая о том, что «все имеет свое начало и свой конец», всегда умалчивает, не обращает внимания, на самое существенное – на то, что лежит между началом и концом. Когда мы имеем только «начало» и только «конец», когда мы усиленно акцентируем внимание исключительно на «первое» и «последнее», мы сами закрываем себе все возможности уйти из-под пресса тотальной обреченности на «конец». Если эти мудрецы и вспоминают о том, что лежит между «началом» и «концом», то только для того, чтобы именно в силу своей тупой мудрости объявить это третье «суетой сует» и т.д. Но это третье и есть трещина, слабое место в стене «конечности», в стене тотальной мировой фишки «начала и конца». Это третье и есть зародыш возможности крушения их собственной абстрактной мудрости.

Разрушение, уничтожение противостоит не существованию, а возникновению; смерть противостоит рождению, а не жизни. Не существует диалектики жизни и смерти, существует диалектика рождения и смерти. Смерть является обратной стороной рождения, а не жизни. Именно это давало повод многим философам, вслед за Эпикуром, говорить о том, что смерть не имеет к жизни никакого отношения. «Конец» является обратной стороной «начала», а не того движения, которое лежит между ними. Движение между рождением и смертью, жизнь, является тем, что опосредует эти две противоположности, снимает собой абсолютное противоречие между этими двумя полярными звеньями.

В таком случае что же противостоит жизни как таковой? Почему снятое в жизни противоречие между рождением и смертью вновь возрождается и приводит в конечном итоге к абсолютному уничтожению самой этой триады? Другими словами, что же является «иным» жизни, если смерть это «иное» рождения, а не жизни как таковой?

Вернемся к сопоставлению двух рядов существования: неорганического и биологического. Различие между возникновением и рождением можно опустить, поскольку нас интересует судьба системы уже прошедшей свое качественное становление. Пройдя этап своего становления, неорганическая материальная система существует, биологическая, живая, материальная система не просто существует, она - живет. Как в первом, так и во втором случае, первое, что мы имеем, это материальные системы. Объекты существования, как системы, определяются в первую очередь своей структурой, которой обладают как «мертвые», просто существующие, так и «живые», существующие живя, системы – в этом между ними нет никакого различия. Любая система в своем качестве внутренне определяется своей структурой. Определенность качества системы со стороны структуры условно назовем структурным качеством. Качественное различие между «мертвым» и «живым» со стороны именно структурного качества выражается в степени структурной сложности системы. Первое различие между существованием и жизнью имеет своим основанием структурное качество системы, степень сложности ее структуры, или, скажем так, уровнем структурной энтропии. С повышением уровня структурной энтропии повышается однородность, структурная недифференцированность системы, которая все больше отдаляет ее от возможности стать «живой», и наоборот. Это условно первый абстрактный момент отличия существования от жизни. Относительно простые материальные образования существуют, жить могут только системы с качественно пониженным уровнем структурной энтропии, обладающие определенным уровнем структурной сложности.

Условно вторым абстрактным моментом различия между существованием и жизнью является второй системообразующий фактор - внутрисистемная когерентность структурных элементов. Эта сторона характеризует внутреннее единство системы. Если структурное качество системы определяется уровнем ее структурной сложности, то когерентные качества системы определяется степенью взаимодействия между структурными элементами, степенью завязанности их друг на друга, другими словами, степенью внутреннего единства системы. Первое – сложность структуры, второе – единство ее элементов. На уровне «живого» когерентность элементов структуры становится функциональной когерентностью, внутрисистемные связи становятся функциональными связями. Существенным моментом отличия когерентных качеств системы от ее структурного качества является то, что уровень структурной энтропии не связан жестко с «когерентной энтропией». Конечно, чем выше степень сложности системы, тем выше ее когерентные качества, но при некоторых условиях уровень когерентной энтропии может приближаться к своему максимальному значению ( затухание связей между структурными элементами), в то время как структурная энтропия некоторое время может оставаться на первоначально низком уровне. Существование в первую очередь характерно для материальных систем с низким уровнем когерентных качеств, в то время как жизнь – это существование высококогерентных систем. Суммируя показатели по двум системоопределяющим характеристикам, можно сказать: существуют системы с низкой степенью структурной сложности и невысоким уровнем когерентных качеств, живут, или могут жить – только системы, обладающие достаточно сложной структурой наряду с высокими показателями внутрисистемной когерентности. Эти два системных параметра – сложность структуры и высокая степень взаимообусловленности и взаимозависимости элементов – позволяют говорить о живой, биологической, материальной системе как системе, обладающей высокой степенью организации, высокоорганизованной материальной системе. Вообще, организация системы это ее структура + конкретные способы взаимосвязи между элементами структуры, и «живое» в целом обладает иным организационным качеством (сложность + когерентность) по сравнению с «неживым». Организационное качество системы характеризуется еще одним существенным параметром – степенью централизованности структурных взаимосвязей системы, которое напрямую связано с общим уровнем когерентности системы, но не сводимо исключительно к нему. На этом построено развитие уже являющихся живыми высокоорганизованных биологических систем, т.е. степень централизации представляет собой критерий качественной градации уже внутри систем, обладающих высоким уровнем организационного качества.

Третьим моментом отличия существования от жизни является характер протекающих в системе процессов и та роль, которую играют внутрисистемные процессы в качестве системообразующих факторов. Динамика системы, внутрисистемная процессуальность – это имманентные системе процессы, в которых непосредственно осуществляется когерентно-структурное единство системы. Связь между элементами структуры осуществляется только в процессе. Существование и жизнь являются ни чем иным как процессом (процессуальность) взаимодействия (когерентность) структурных (структурность) элементов системы. Существование или жизнь системы - это единство процесса, когерентности и структуры. По линии когерентности и структуры различие между «мертвым» и «живым», «существованием» и «жизнью», в общем, ясно: качественные показатели здесь суммируются в уровне организационного качества системы. Каково же различие между рассматриваемыми системами по линии процессуальности? Чем процессуальность «мертвых» систем отличается от процессуальности «живого»?

Для того чтобы ответить на эти вопросы необходимо внести в наше рассмотрение еще один существеннейший фактор, который до сих пор оставался вне поля зрения, – окружающую среду, вообще «внешнее», или онтологическое пространство, на фоне которого существуют или живут, материальные системы. Если оставить в стороне внешний фактор, абстрагироваться от него, то уровень организации (структурная сложность + имманентная когерентность) системы и обусловленная этим уровнем степень сложности внутрисистемных процессов, останутся единственными критериями для различия «живого» и «мертвого». Очевидно, что, оставаясь единственными, эти критерии явно недостаточны. В общем, абстрагируясь от отношений с внешней средой, мы имеем в этом критерии определенную абстракцию различия, а не само различие в его конкретной полноте. В отношениях неорганических и биологических систем с онтологическим фоном, с внешней материальной средой, есть один чрезвычайно важный аспект. Для неорганической системы внешняя по отношению к ней среда обладает однородным с этой системой онтологическим статусом. Онтологическое пространство изначально «мертво». «Мертвому» противостоит такое же «мертвое», т.е. ему не противостоит вообще ничего; иное «мертвого» есть само «мертвое». По отношению же к биологическим материальным системам в их совокупности, по отношению к феномену жизни, как таковому, внешняя среда предстает как нечто обладающее принципиально иным онтологическим статусом. «Живому» противостоит «мертвое». «Мертвое» онтологически идентично своему внешнему, «живое» онтологически противостоит своему внешнему. Это, во-первых, неизбежно накладывает свой отпечаток на сущностный характер отношений между системой и средой и, во-вторых, определяет существенную разницу между разрушением и смертью и характером «мертвой» и «живой» процессуальности.

«Мертвое не может умереть, потому что оно мертво, т.е. потому что оно не живет вообще» - это положение вроде бы, с виду, не дает нам абсолютно ничего. Реально из него можно выжать довольно многое. Неорганическая система при качественной перестройке своей структуры, внутрисистемных связей и качественном изменении характера имманентных процессов, т.е. при прекращении своего существования как существования этой системы, со всеми присущими только ей качественными характеристиками, не теряет своего онтологического статуса. Она трансформируется в систему с новыми качественными характеристиками и эта трансформация выступает как «смерть» ее предыдущего состояния, но это не меняет общего онтологического статуса трансформировавшейся системы. При смерти «живой» системы происходит нечто совершенно отличное от процесса завершения существования определенной «мертвой» системы. Биологическая система не трансформируется в некую качественно новую, но обладающую при этом таким же онтологическим статусом материальную систему, она не становится другим «живым» – она полностью меняет свой онтологический статус, она становится «мертвой». «Мертвому» противостоит только «мертвое», «мертвому» некуда, или не во что, онтологически падать, оно может только преобразовываться в рамках того способа существования, в котором оно уже существует. Поэтому «мертвое» не может «умереть». Смерть – это изменение, понижение онтологического статуса биологической системы. Понижение онтологического статуса мертвого объекта было бы возможно только в случае возможности его абсолютной аннигиляции, превращения его в полное ничто без всяких остаточных структур, полей или энергий, которое бы и явилось его истинной «смертью», но, как известно, фундаментальные физические законы материи исключают эту возможность. «Мертвому» некуда «умереть», нечто никогда не превращается в ничто. Даже мгновенная, взрывная деструкция «мертвого» объекта всегда представляет собой лишь трансформацию уничтоженной системы в иные качественные состояния. По большому счету, здесь нет индивидуальных систем вообще. Неорганические системы не имеют «конца», любой «конец» любой «мертвой» системы есть лишь ее преобразование с постоянным сохранением своего исходного онтологического статуса. Любой «конец» является здесь исключительно формальным «концом», также как и любое «начало» только формальным «началом». Реальные «начало и конец» имеют исключительно биологические системы, в состав которых входим и мы сами. Не существует «конечности» всего. «Конечность» «мертвых» систем выступает как неизбежность их качественного изменения без потери первоначально присущего им онтологического статуса существования. «Конечность» же «живых» систем, и человека в их числе, представляет собой нечто принципиально иное. Если бы «конечность» «живого» являлась для него тем же самым, чем является «конечность» «мертвого» для «мертвого», т.е. простым качественным изменением с сохранением изначально присущего онтологического статуса, ничто «живое» никогда бы не «умирало», как не «умирает» ничто «мертвое». Процесс жизни изменялся бы до бесконечности, но никогда не прекращался. «Конечность» и «смертность» - две совершенно разные вещи. Бренны только мы.

Вернемся к процессу жизни и процессу простого существования. Процессуальность жизни является постоянным стремлением к сохранению своего онтологического статуса: «оставаться живым» - вот девиз «живого». Биологическая система постоянно борется с внешним, она активно противостоит ему, она вынуждена делать это, поскольку внешнее является для нее онтологически иным. Существование неорганического объекта представляет собой простое сложение структуры, когерентности и процесса. Процесс существования не носит онтологически напряженного характера – мертвому противостоит такое же. Процесс существования не может закончиться, он может только измениться. Качественность процесса существования не является онтологической: это определенный неорганический процесс, который трансформируется в онтологически идентичный, пусть определенный иначе, но также неорганический процесс. Процесс существования не понуждается к замыканию на самого себя с целью сохранения своего онтологического статуса. Ему не противостоит ничего онтологически чужеродного. Он онтологически равнодушен к своей «смерти», поскольку для него «смерти» не существует – только изменение, только трансформация. Качественность процесса жизни – онтологическая качественность. Процессу жизни противостоит онтологически инородное. Для того, чтобы оставаться «живой», не падать в низшую область существования, система должна поддерживать, воспроизводить свою процессуальность в ее онтологической специфике. Процесс жизни замкнут сам на себя, он должен воспроизводить сам себя. Должен, потому что он не находится в индифферентном отношении с внешним. Жизнь – это существование структуры, когерентности и процесс в квадрате. Этот «процесс в квадрате», т.е. процесс, замкнутый сам на себя, помноженный на самого себя, есть одновременно и причина, и следствие онтологического отличия биологической системы от неорганической, «мертвой», системы. Прекращение конкретной жизненной процессуальности означает смерть, поскольку в этом случае уничтожается квадрат процесса – остается простая процессуальность, простое существование мертвого биологического тела, которое в дальнейшем существует подчиняясь более фундаментальным, онтологически первичным законам. Мертвое биологическое тело уже не противостоит внешнему, оно становится однородным, онтологически идентичным ему. Прекращение же конкретной «мертвой» процессуальности означает лишь трансформацию в иную «мертвую» процессуальность – простой процесс, простое движение не может быть уничтожено или может быть уничтожено только другим движением, т.е. только трансформировано.

Общие эволюционные процессы усложнения структуры и повышения когерентных качеств систем приводят к тому, что процесс существования замыкается, может замкнуться сам на себя, становится квадратом процесса. В тех случаях, когда это действительно происходит, внутрисистемные процессы в границах конкретной индивидуальности, с одной стороны, направлены на то, чтобы сохранять, поддерживать высокий исходный уровень системной структурности и когерентности элементов этой структуры, с другой, - на то, чтобы сохранять и поддерживать сами процессы этого сохранения и поддержки, само непрерывное протекание этих процессов. Все вместе это называется жизнью. Таким образом, различие «мертвого» и «живого» обретает всю свою полноту лишь на уровне характера процессуальности существования. Процесс жизни – это процесс сложного активного сопротивление внешнему, направленное на сохранение своего онтологического статуса, на сохранение себя в качестве «живого». Однако процесс жизни всегда конечен. Живое в своей индивидуальности не может вечно оказывать сопротивление внешнему. Почему?

В природе не существует никакого абсолютного требования смертности. Пресловутая конечность всего конечного, всего сущего выражает собой исключительно неизбежность изменения, движения, в его самом общем смысле. Ничто в этом мире не может качественно застыть, все «обязано» преображаться и изменяться, но это не означает того, что изменение качественных состояний «живого» должно, не понятно кому и не понятно для чего, приводить к смерти. Сам факт того, что смерть является исключительно биологическим феноменом, существенно отличающимся от «конечности», которая на самом деле является абсолютным онтологическим законом, поскольку завязана на действительно абсолютную вещь – движение, показывает, так сказать, абсолютную неабсолютность смерти. Смерть – это по крайней мере вторичный элемент бытия. Сама смерть обусловлена, определена и определенна. Почему мы умираем? Потому что не боремся.

Мы до сих пор не ответили на один, нами же поставленный, вопрос. Если смерть является противоположностью рождения, если момент рождения и момент смерти опосредованы процессом жизни, то что является «иным» жизни? «Иное» жизни, ее противоположность – это существование. Биологическое существование, жизнь противостоит неорганическому, «мертвому» существованию. В связке «живое - мертвое» (жизнь - существование) по видимости нет опосредствующего звена, нет того третьего, которое снимало бы собой эту абсолютную противоположность жизни и существования в пользу жизни. «Живое» и «мертвое» обречены на постоянное взаимное противостояние, в котором «живое» неизбежно проигрывает в силу своей онтологической вторичности и неспособности противостоять «мертвому» некими иными способами, позволившими бы по существу, раз и навсегда, выиграть эту войну на индивидуальном уровне. Однако, с некоторых пор во вселенной появилось это третье, и оно явилось тем же, чем в свое время явилась сама жизнь – результатом общего мирового эволюционного процесса. Это разумное. И это разумное представляет собой третий «способ существования» материальных систем – разумное существование. Онтологический статус разумного отличен как от онтологического статуса «мертвого», так и от онтологического статуса «живого». И этим качеством существования, разумностью, обладает только один вид биологического существования – люди, мы, разумное, представляющее собой именно иное по отношению к двум предыдущим онтологическое качество существования. Отберите у человека его разум и он «умрет» как человек, как разумное существо. То, что останется жить после этого, будет чисто биологической системой, потеря разума для человека – это понижение онтологического статуса системы «человек», ее смерть в качестве разумной системы.

«Живое» онтологически противостоит «мертвому», разумное онтологически противостоит и тому и другому. Процесс жизни противостоит процессу существования. Процесс разумной жизни противостоит и первому, и второму. Для «живого», в его совокупности, внешним, которому оно вынуждено противостоять чтобы сохранить свой онтологический статус, является «мертвое». Для разумного внешним, которому оно вынуждено противостоять, чтобы сохранить свой онтологический статус, является и «живое», и «мертвое».

«То, что называют жизнью духа как духа, есть его отличительное свойство, противостоящее просто жизни».

Разумное не является ни «живым», ни «мертвым». Разумная система противостоит своему собственному телу, своему непосредственному материальному базису, как биологической системе, системе онтологически иной по отношению к ней как разумной системе. Будучи обусловленной в своем существовании собственной биологической организацией и биологической процессуальностью, разумная система получает в довесок к своему существованию все биологические подарки своего базиса. Смерть – это свойство «живого», а не разумного, свойство жизни, а не разумного существования. Это надо понять просто, это надо понять буквально, а не как-то возвышенно или попросту идеалистически. Она является биологическим феноменом и затрагивает разумное лишь постольку, поскольку оно, разумное, само завязано на биологическое. Биологическая смерть является для человека падением сразу через две онтологические переборки - от статуса разумного существования к исходному состоянию неорганической системы.

По отношению к системе в ее биологическом качестве механизм действия процессов, сопутствующих процессам непосредственной жизнедеятельности и приводящих, в конце концов, к смерти системы, к невозможности дальнейшего сопротивления натиску внешнего, является внутренним, имманентным механизмом, неизбежным спутником самих процессов жизнедеятельности. В борьбе с внешним организм «использует» такие процессы, внутри которых заложена возможность и естественная неизбежность смерти. Организм не может бороться со своим внутренним врагом, поскольку этот внутренний враг составляет его собственную сущность, обратную сторону его собственного биологического существования. Биологическая система всегда родственна своей смерти. Биологическая система, как таковая, пассивна по отношению к своим внутренним негативным процессам, по отношению к уже заложенной в ней самой «болезни к смерти». Она работает исключительно на безоглядное противостояние внешнему, на износ, и в конечном итоге погибает от того, что она несет в самой себе. Для биологической системы ее внутренние процессы неразложимы на негатив и позитив, они для нее являются неразделимым целым, которым определена ее глубинная сущность. В этом смысле жизнь несет в себе смерть, вернее, возможность, или перспективу, смерти. В самом процессе жизни содержатся процессуальные элементы, внутренне противоречащие общей направленности жизнедеятельности системы на сохранение жизни, но биологическая система сама по себе не может выделить их из общей процессуальности своей жизни, поскольку они являются органической частью этой жизни и стремление уничтожить эти элементы равносильно стремлению к уничтожению самой жизненной процессуальности системы в целом.

Разум противостоит своей собственной биологической основе. Позитивные и негативные процессы в общей процессуальности жизни биологической системы, являющейся базисом разумного, для разума этой системы представляют собой нечто внешнее, не встроенное в разумную надстройку биологической системы, не присущее системе как разумной системе.

«Смерть есть (биологическое) свойство, (биологическое) состояние, обусловленное (биологическими) причинами, но не качество, без коего (разумный) человек перестает быть тем, что он есть и чем должен быть» (Федоров).

Разум может дифференцировать, выделять позитив и негатив в общей процессуальности своего биологического базиса, поскольку жизнедеятельность базиса, как таковая, не является чем-то, определяющим внутреннюю сущность разума. Угроза полного преобладания негативных элементов жизнедеятельности биологической системы, которая является внутренней по отношению к биологической системе, по отношению к разумной системе, завязанной на данную биологическую систему, является внешней. Естественная цель и задача существования «живой» системы заключается в постоянном противостоянии внешнему, в сохранении своего онтологического статуса. Внешнее здесь представлено «мертвым». Естественная цель и задача разумной системы – точно такое же противостояние внешним факторам, которые угрожают разумной системе понижением ее онтологического статуса. Смерть биологического базиса и представляет собой такой внешний разумной системе фактор. Биологическая смерть и сознание – два непримиримых врага. Для разумной системы противоестественно пассивное отношение к смерти, к глубинным причинам смерти биологического базиса. Разум поступает противоестественно и слепо, когда активно не противостоит угрожающему ему извне фактору – механизмам биологической процессуальности, приводящим к гибели биологического базиса.

Несмотря на то, что «живое» противостоит разумному, интересы биологического базиса и разумной надстройки практически всегда совпадают. Совпадают потому, что разум онтологически заинтересован в непрерывном продолжении функционирования своего биологического базиса. Умирает, онтологически падает базис – умирает, онтологический падает и надстройка. Эта взаимосвязь и является тем, что порождает противостояние разума своему «живому». Интересы биологической системы являются кровными интересами разума и если, с одной стороны, разум помогает своему биологическому базису противостоять внешнему (материальное производство, медицина), т.е., в конечном счете, активно противостоит своему, опосредствованному биологическим, неорганическому внешнему, то, с другой стороны, разум должен противостоять негативному внутреннему своего организма, с которым сам организм не может бороться по самой своей природе, а разум, опять же по самой своей природе, - может. То собственное внутреннее, с чем не может бороться организм сам по себе, является внешним для разума и не бороться с ним для разума противоестественно.

Разумное само по себе не может умереть, умирает «живое». Биологическая смерть представляет собой нечто противоестественное, совершенно инородное явление, онтологически иной феномен по отношению к разуму. Смерть не имманентна разуму, как она имманентна, родственна «живому». Смерть человека как разумного существа, как разумной материальной системы противоестественна.

Именно противоестественна, а не неестественна.

Хайдеггер говорит о том что, если растение приходит к смерти естественным биологическим путем, через прохождение всего цикла его жизни до старости и дряхления, что если то же самое характерно для любого организма, в том числе и для человеческого, то смерть человека никогда не может рассматриваться как естественная применительно к Dasein, к специфически человеческому, духовному, разумному, или, как неудачно выражается Хайдеггер, «говорящему» бытию. Мартин в этом абсолютно прав. А «неудачно», потому что здесь воняет «лингвизмом», «лингвистической философией» - совершенно уродливым и однобоким философским феноменом однобокого ХХ столетия.

Не наше: «Человек» и «смертный» - синонимы. Уже у Гомера люди постоянно противополагаются бессмертным богам именно как существа, подверженные смерти … Хотя и все прочие животные умирают, но никому в голову не придет характеризовать их как смертных, - для человека же не только этот признак принимается как характерный, но и чувствуется еще в выражении «смертный» какой-то тоскливый упрек себе…». «Животное не борется (сознательно) со смертью и, следовательно, не может быть ею побеждаемо, и потому его смертность ему не в укор и не в характеристику; человек же есть прежде всего и в особенности «смертный», в смысле побеждаемого, преодолеваемого смертью. А если так, то, значит, [человек] должен быть прежде всего и в особенности победителем смерти».

Противоестественна потому, что человек, как разумная, система не выполняет своей естественной функции – функции противостояния внешнему, которым в данном случае является естественная смерть организма, внутренний негатив последнего. Принятие смерти как неизбежности, как абсолютного требования природы – это противоестественный порок нашего сознания. В пассивном отношении к смерти мы идем против законов природы или, вернее, против более общих фундаментальных законов бытия. Мы разумно не противостоим биологической смерти, мы нарушаем естественные требования разумного существования и поэтому мы умираем.


Остается открытым вопрос о возможности или невозможности результативного, эффективного противостояния нашей биологической смерти. Чисто спекулятивный аргумент в пользу возможности реализации «проекта бессмертия»,

«Проект бессмертия»… - Вы чувствуете психологическое отторжение этого словосочетания? – Это именно то, с чем нам необходимо бороться. Это наш собственный внутренний дракон, стерегущий вход в пещеру с сокровищами, с одним по-настоящему бесценным сокровищем – нашей свободой. Нам нужно перестать бояться слов. Бессмертие – напыщенное и, в каком-то смысле по-настоящему страшное слово, но содержание этого слова просто и естественно – это так. Кто из нас живя, не ощущает себя бессмертным? Это естественное для человека ощущение и никто не пугается его. Почему же мы боимся слов? Почему мы боимся именно слова «бессмертие», ведь, например, слово «свобода» - тоже страшно, по крайней мере для тех, кто понимает его смысл? Мы должны быть духовно сильными, мы должны не бояться. Иначе мы навсегда останемся рабами. Это просто. И правильно.

А слово «проект» само по себе выглядит смешно в сочетании с некими другими «большими словами». Этим явлением активно пользуются те, кто хочет каким-либо образом унизить или высмеять болтающих о «большой деятельности», скажем так, оппонентов. «Проект истории», «проект человека» и т.д. – это звучит очевидно смешно и нелепо. То, что на этот крючок попался наивный умница Федоров – понятно, но как на такой безвкусице мог залипнуть, например, умничающий Сартр – совершенно непонятно. Именно слово – «проект». Получается, что история и люди – это некие, …, «чертежи»,«конструкции» и пр. Сволочные «люди со вкусом» с полным правом издеваются над этими ребятами-«проектировщиками».

…говорящий о том, что индивидуальное бессмертие разумного существа это естественное требование, что оно необходимо и, следовательно, возможно, крайне неубедителен. Все это дешевые умствования и нелепые системопостроения. Смерть – это слишком много, слишком серьезно и слишком сильно. Смерть – это миллионолетний эпифеномен жизни и все наши абстрактные построения это пыль по сравнению с серьезностью и тотальностью этого явления. Хорошо. В конце концов, черт с ними, со всеми нашими абстракциями - допустим, они порождены исключительно нашими субъективными желаниями и предпочтениями, «человеческим, слишком человеческим». Хотя человеческого никогда не бывает слишком. Это такая вещь которой у нас, людей, всегда слишком мало. Но почему бы и нет?

Смерть не есть абстракция. Она всегда конкретна, как всегда конкретны те механизмы и те процессы, которые получают завершение в своем результате – т.е. в самом моменте смерти. Мы всегда умираем не просто так, не в силу какого-то абстрактного требования, не в силу некой абстрактной неизбежности, не потому, что «так сказал Соломон». Момент смерти есть результат какого-то конкретного движения, конкретного процесса или сложной, возможно, очень сложной, совокупности процессов, а там, где мы имеем дело с чем-то конкретным нет ничего абсолютного и, следовательно, ничего абсолютно неизбежного и абсолютно невозможного.

«Как ни глубоки причины смертности, смертность не изначальна; она не представляет безусловной необходимости» (Федоров).

«Несомненно, что система отношений едва ли может казаться вечной или бессмертной. Однако в этом нет ничего, что было бы абсолютной невозможностью. Невероятно – да! Невозможно – нет!».

Если смерть совершенно необходима в этих наличных естественных условиях, то кто сказал, что сами эти условия неизменны и неприкосновенны. Стучите – и вам откроют. Только стучите, а не стойте перед закрытой дверью с умным лицом, гадая о возможности или невозможности открыть эту дверь, или вопя о «суете сует». Стучите и не бойтесь стучаться. Сделайте смыслом и целью вашей жизни открытие этой двери – это достойный смысл и достойная цель – за этой дверью ваша свобода. Нет ничего абсолютного, и если у вас не получилось открыть, или просто снести с петель, эту дверь сегодня, вы сделаете это завтра, послезавтра, через миллион этих послезавтра. Стучите, ибо у вас нет другого выхода. Стучите, ибо только стуча вы пытаетесь выдавить из себя рабство. Стучите, и мы даем вам гарантию, что рано или поздно эта «абсолютная» дверь сорвется со своих петель. Ищите и найдете; стучите и отворят вам; ибо всякий ищущий находит, и стучащему отворят. Стучите, боритесь, ибо сама вселенная поддерживает вас в этой борьбе, ибо вы и есть сама вселенная, ибо вы и есть вселенская сила. Что с того, что вам противостоит другая вселенская сила? Вы играете на равных. Противостоящая вам сила слепа и одинока, а вы разумны и едины. Вам противостоит сила разрушения, вы представляете силу созидания. У вас есть любовь, дружба, разум. У нее нет ничего, кроме слепой мощи. Она равнодушна, вы – нет, она пассивна, так будьте активны вы. И не бойтесь самих себя, не бойтесь ничего - свобода несовместима со страхом, в том числе со страхом невозможности или высоты покушения. Тот, кто боится высоты будет ползать, тот, кто боится жизни будет умирать.

Мы, люди, всегда шли против любых невозможностей, против любых «естественностей» и это было естественно для нас. Перед нами еще одна невозможность, еще одна свирепая «естественность», и мы поступим неестественно и нелогично если оставим все как есть.

Вот лежит человек с проломленной головой. По всем естественным законам он должен умереть через пять, десять, двадцать минут. По всем естественным законам он не может не умереть, он обречен. Но мы спасаем этого человека, спасаем потому что действуем и потому что знаем что делать. Мы нарушаем законы природы, мы спасаем естественно обреченного человека, наши целенаправленные и толковые действия приводят к тому, что естественная причина – дыра в голове – не приводит к естественному следствию, к тому, к чему она неизбежно должна была привести – к смерти. Чем отличается смерть от дыры в голове? Ничем. Только нашим отношением к тому и другому и нашими возможностями. Человек умирает на наших глазах естественной смертью и мы разводим руками, зовем отпускателя грехов и расходимся по домам.

«Нельзя не признавать фактов, но не следует преклоняться перед ними!.. преклонение перед фактом и есть великий порок» (Федоров).

В нас не рождается мысли о том, что мы должны расходиться не по домам, а по научно-исследовательским институтам, что этот человек, в общем, умер от все той же дыры в голове и мы возводим свое бессилие перед ней в абсолют.

Смерть – это болезнь,

«всеобщей смертности… сделавшейся врожденною эпидемическою болезнью, пред которой все прочие эпидемии могут считаться спорадическими болезнями. Смертность сделалась всеобщим органическим пороком, уродством, которое мы уже не замечаем и не считаем ни за порок, ни за уродство» (Федоров).

…это одна из ступеней на пути нашего движения к свободному существованию. Смерть - большая, но и мы не маленькие. Споры о том, возможно или невозможно победить смерть, не имеют смысла. На эти вопросы может ответить только практика и в этой практике никогда не будет момента, в который мы сможем с абсолютной достоверностью сказать о том, что решение проблемы невозможно в принципе. Кто и когда, само собой, кроме лихих существ эпохи постмодерна, сможет сказать: мы испробовали все, мы прошли все возможные пути, мы проиграли все возможные варианты?

Мы – существа, для которых нет безвыходных ситуаций, и мы имеем дело с природой, по отношению к которой справедливо то же самое. Единственное, что мы должны делать – не бояться и бросить как можно большие силы на решение этой проблемы.

«…есть сверхчеловеческий путь, которым шли, идут и будут идти многие на благо всех, и, конечно, важнейший наш жизненный интерес, - в том, чтобы побольше людей на этот путь вступали, прямее и дальше по нем проходили, потому что на конце его – полная и решительная победа над смертью.

И вот настоящий критерий для оценки всех дел и явлений в этом мире: насколько каждое из них соответствует условиям, необходимым для перерождения смертного и страдающего человека в бессмертного и блаженного сверхчеловека. И если старая традиционная форма сверхчеловеческой идеи, окаменевшая в школьных умах, заслонила для множества людей живую сущность самой этой идеи и привела к ее забвению, - к забвению человеком его истинного, высокого назначения, к примирению его с участью прочих тварей, - то не следует ли радоваться уже и простому факту, что это забвение и это малодушное примирение с действительностью приходит к концу, что раздаются, хотя бы и голословные пока, заявления: «я – сверхчеловек», «мы - сверхчеловеки» (Соловьев).

- Поскольку Владимир Сергеевич заводит речь о «сверхчеловеке», хочется сказать несколько слов по этому поводу. «Сверхчеловек» - это звучит… пошло и пусть это слово останется ницшеанским пошлякам. В бессмертии, или в борьбе со смертью, нет ничего сверхчеловеческого – это естественный для нас путь, естественная для нас судьба. Вообще слова, с одной стороны, не значат ничего, но с другой, они все-таки что-то значат.

Мы не хотим быть «сверхлюдьми», мы не хотим даже называться «сверхлюдьми». Мы не «боги», мы не «ангелы», мы не животные, мы не «сверхлюди», мы – просто люди. Нам не нужно чужое и чуждое нам. И если в нас заложено стремление быть выше, лучше, сильнее, чем мы сегодняшние, то это и есть человеческое в нас. Человек, простой, обыденный, маленький человек немыслим без этих стремлений.

Слово, всего лишь слово – «сверхчеловек», но это слово вынуждает Соловьева сказать другое слово – «блаженный». Одна пошлость тащит за собой другую пошлость. Все по-настоящему духовное стремление к неким обычно предельным горизонтам превращается в набор пошлостей, в какие-то пошлые и напыщенные доктрины, идеи и слова. Потом будет «человекобог», «богочеловек» и т.д. Это заставляет наших лучших, серьезных и не терпящих пошлостей, людей отворачиваться от всего этого - простого, человеческого. Если бы мы сами не понимали всей серьезности, всей человекоразмерности и человекосоразмерности, исключительно земной природы и земного духа всех тех вещей, о которых здесь идет речь, мы бы сделали все, чтобы задушить эти идеи, чтобы просто защитить всех нас от этих идиотских «сверхчеловеческих» фраз и тех болтунов, которые ими бросаются. Мы не пошли бы под дулом автомата в это царство «блаженного сверхчеловека» как, думаю, не пошли бы многие, не пошел бы никто из нас.

Конечно, Соловьев – человек своего времени, но тем не менее… В остальном же, в целом, Владимир Сергеевич - умница, абсолютно прав. Вообще хороший человек. Вопреки своей религиозности.

А эта проблема исключительна важна для нас. В смерть упирается все, на нее завязан весь человек, вся наша судьба, вся наша история и вся наша свобода.

Абсолютизация смерти ей же и подобна. Пусть те, кто говорят что-то типа того, что «есть идеи, которые утопичны при любых обстоятельствах, абсолютно утопичны, т.е. никогда не реализуемы: такова, например, идея физического бессмертия человека или воскрешения всех мертвых», попридержат свои суровые и беспристрастные языки. Давайте поюморим о чем-нибудь другом. Мы должны делать ставку на то, что в мире нет ничего невозможного, абсолютно утопичного. И мы всегда так жили. Все, что у нас есть, мы имеем только потому, что не боялись идти и шли против всех возможных невозможностей. То, что было утопией вчера, сегодня стало реальностью, то, что сегодня представляется утопией, станет реальностью завтра. Это – действительно непреложный закон. На его стороне то, что действительно вечно и абсолютно во вселенной - движение. Витгенштейн говорит, что «люди останавливаются перед естественными законами как перед чем-то неприкосновенным, как древние останавливались перед богом и судьбой. И они одновременно правы и не правы». - И он сам одновременно прав и не прав. Мы никогда не останавливались перед естественными законами. Если бы мы делали это, не было самого Витгенштейна вместе с его философией, не было бы ничего.


К проблеме смерти возможен еще один подход, который, в принципе, вполне реально может быть соотнесен с рассмотренным выше. Именно оценка смерти как механизма, средства осуществления эволюционного развития форм жизни. Такой взгляд существенно ослабляет ее абсолютные онтологические позиции по отношению к нам.

У нас есть факт: первоначальные формы жизни (сине-зеленые водоросли, плесень) отличались чрезвычайно высокой степенью стабильности. Сверхэкстремальные внешние условия существования – уровень радиации, сейсмичность, перепады температур, – предполагали и обусловливали высокую устойчивость жизненных форм. Из всех живых организмов, когда-либо живших на планете, эти первые организмы были самыми жизнестойкими. Они обладали самой высокой способностью адаптации к быстрому изменению условий обитания, которые были характерны для поверхности планеты в течение первых миллионов лет ее жизни. Эти формы были практически бессмертными, смерть не была встроена в их генетический механизм. Их можно было, конечно, «порубить топором», но собственной смерти они, вероятно, еще не знали. На этом этапе развития природы эволюция уже отделила живое от неживого, но пропасть между жизнью и смертью еще не была столь глубока. Новые формы организации живой материи заплатили за свое появление на свет дорогую цену. В отличие от прокариотов новые живые организмы сделались смертными. Они потеряли способность первых прокариотов сохранять свой гомеостазис, практически в любых земных условиях. Уменьшение стабильности отдельного организма, характеризуемое в первую очередь появлением индивидуальной смертности, закодированной генетическим аппаратом как одно из важнейших свойств этой формы жизни, сопровождалось одновременным увеличением эффективности (во много раз, за счет кислородного дыхания) в использовании внешней энергии и материи. Последнее открывало живому совершенно новые перспективы развития. Потеря бессмертия со сменой поколений позволила включить в единый процесс развития новые механизмы эволюции и резко интенсифицировать естественный отбор. С момента появления эукариотов начинается быстрое, все ускоряющееся, совершенствование видов и стремительный рост их разнообразия. Становление генетической памяти и возникновение феномена индивидуальной смерти, закодированной в генетической памяти, резко интенсифицировало весь эволюционный процесс. Возникновение наследственной памяти, взаимосвязанной с явлением биологической смерти как естественного явления и редупликацией, т.е. способностью воспроизводить себе подобных, означало появление качественно новых возможностей для расширения многообразия организационных структур биологического мира. В самом деле, конечность существования отдельного организма уже сама по себе обеспечивает высокий уровень изменчивости и, следовательно, эффективность адаптации к изменяющимся внешним условиям и открытия новых возможностей более эффективно совершенствовать способы освоения внешней энергии и материи. А следовательно, и ускорять биологический эволюционный процесс.

За информацию спасибо Н.Н.Моисееву.

Проиграв смерти на индивидуальном уровне, жизнь получает возможность развиваться, усложнять свои организационные формы. Общее движение жизни, во всем многообразии ее индивидуальных, видовых и родовых форм теперь может вырабатывать и закреплять все более и более эффективные формы и способы противостояния внешнему. Наконец, эволюция нервной системы, повышение уровня ее централизации, благодаря которому отражение внешнего мира становится информационным отражением, отражением, носящим характер информации, приводит к тому, что на базе высокоорганизованных и высокоцентрализованных биологических систем возникает новая, не сводимая к биологической, форма существования – разумная жизнь. Смерть как эволюционный механизм, как двигатель биологической эволюции, теряет смысл, в общем, не только по отношению к онтологически более высокой форме существования – разумному человеку, но, по большому счету, и в отношении всех более низших, современных нам, форм жизни. С каждой новой ступенью развития низшие, сыгравшие свою эволюционную роль, формы жизни живут и умирают бессмысленно с точки зрения эволюции, представляя собой своего рода эволюционный шлак, предоставленный своей, теперь уже не имеющей ни смысла, ни значения судьбе.

Что представляет собой биологическая эволюция с тех пор, как в кроманьонце завершилось становление вида Homo sapiens? Ничего. Ее больше нет, биологической эволюции. Нет потому, что в своем биологическом совершенствовании жизнь вышла за рамки себя самой, породила нечто онтологически иное, чем она сама. Природе больше не нужна смерть в качестве двигателя эволюции. По отношению к разумному существования, смерть является ни чем иным как эволюционным биологическим атавизмом. Но разумная жизнь еще не выполнила одну из своих эволюционных функций: уничтожение, «изживание» смерти как остаточного явления, как ненужного теперь результата, предпосылки и условия биологической эволюции. И это «изживание» по логике вещей не может произойти естественно-эволюционным путем. Разумная, значит осознанная и целенаправленная, борьба, борьба разума, борьба разумных существ, это то, что «по определению», соответствуя логике самой эволюции, должно привести к эволюционно обусловленному «изживанию» смерти. Можно сказать, что борьба со смертью в некотором смысле не является исключительно нашей внутренней проблемой, это проблема самой эволюции, но дальнейшая эволюция – это мы сами.

Вопрос об эволюции в современных условиях – один из важнейших. Эволюция есть, но ее и нет. Т.е. эволюция и мы, эволюция и, скажем так, наше дальнейшее поведение - это одно и то же. Если мы будем вести себя разумно – значит будет эволюция, не будем – не будет. Эволюция – это наша внутренняя проблема, а мы – внутренняя проблема эволюции. Не существует «естественной» эволюции разумных существ. Наша естественная эволюция – это наше собственное, осознанное, самостоятельно ставящее цели и идущее к ним, развитие. Это и есть эволюция. Именно та эволюция, которая началась с момента образования нейтронных облаков, или что там было еще раньше, после «большого пшика», о котором мы еще поговорим.

То, чего мы захотим, то, как мы будем это делать и т.д. – и будет эволюцией. Объективной эволюцией. Т.е. для разума объективность и его собственная субъективность – это одно и то же. Здесь объективно перестает существовать эволюция как нечто объективное. Все, что дальше будет делать разум, основываясь на разумных основаниях, - то и будет естественной эволюцией.

Эволюцией, которая будет и должна противоречить всем своим предыдущим этапам. То, что было естественно на уровне развития неорганического мира – неестественно на уровне биологии (с точки зрения классического камня автономное движение – это искусственное, это извращение), то, что естественно на уровне биологии – неестественно для разума. Объективно вообще не существует ни естественного, ни искусственного. Искусственное - это ложное суждение разума о самом себе. Это разумное суждение, основанное на биологических критериях. Это суждение, грубо говоря, разумного животного о своем собственном разуме.

И уже с другой стороны это будет выглядеть как сопротивление разумной жизни внешнему и онтологически опасному, фатальному для нее фактору – смерти своего биологического базиса.

Все наши крики о бессмысленности жизни завязаны на бессмысленность смерти по отношению к человеку. Смерть делает жизнь бессмысленной, поскольку она, смерть и есть уже нечто бессмысленное в природе. Теперь она не имеет смысла не только по отношению к нам самим, но и по отношению к самой природе. Смертность, как таковая, сыграла свою роль, она больше не нужна, бессмысленна, и природа, эволюция, ждет от нас того, что мы уберем это бессмысленное явление, уничтожим этот ненужный атавизм, поскольку это совпадает с нашими собственными онтологическими интересами. Нам не нужно боятся «противоестественности» бессмертия, оно полностью естественно и не противоречит ни одному из требований природы и эволюции. Противоестественно не бороться со смертью, а наша собственная психологическая зашоренность по отношению к ней – животный, биологический атавизм в нас самих, противоестественный порок нашего сознания, который можно преодолеть только духовным развитием, духовной эволюцией, духовным ростом нашего собственного сознания и естественным отношением к своей собственной смерти – ее полным отторжением и неприятием.

Существует несколько иной аспект феномена смерти в непосредственно биологическом развитии форм жизни, о котором мы не упоминали до сих пор. Смерть здесь неоднородна и двойственна. С одной стороны – индивидуальная смерть конкретной биологической системы, с другой – смерть вида или смерть рода. Если смертность особи играет эволюционную роль по отношению к виду, видовая смерть - такую же роль по отношению к роду и т.д., следуя биологической классификации, то жизнь как таковая, жизнь в целом, является тем, что лишь пожинает плоды всеобщности конкретных смертей, будь то смерть индивидуальная, видовая, родовая и т.д. Жизнь, как таковая, бессмертна (vita immortalis),

Само собой, оставляя за скобками историчность вселенной.

…как бессмертна сама смерть (mors immortalis). Особь сохраняет, продолжает себя в общевидовой жизни, вид в родовой и т.д., и жизнь в целом представляет собой единый и непрерывный процесс эффективного, «вечного» противостояния смерти, взятой в таком же общем качестве, смерти, как таковой. Поэтому, если не принимать во внимание временные интервалы космического масштаба, которые грозят уничтожением как жизни, так и смерти, не имеет смысла говорить о бессмертии, имея в виду нечто отличное от бессмертия конкретной, единичной биологической системы (вид, в своей системе отсчета, - это конкретная, единичная биологическая система; род и т.д. – то же самое). Это вроде как сам собой понятный и очевидный момент. Жизнь, как таковая, бессмертна, она не может противостоять смерти только на любом конкретном уровне и это единственно важный для нас факт.

Что касается родового бессмертия человека, или человечества. Родовое бессмертие человека, т.е. бессмертие человечества в его общей исторической жизни, бессмертие в потомках, снимает всю остроту проблемы человеческой смертности. Это не то. Всегда, когда мы говорим о смертности человека, мы говорим о каждой конкретной человеческой личности, а не о человечестве в целом. Проблемы угрозы родовому бессмертию человека…

Сегодня, например, экологическая проблема.

…это качественно, онтологически иные проблемы. Человек бессмертен в своем роде, в человечестве, в первую очередь как биологическое существо. В своем родовом единстве мы бессмертны точно так же, как бессмертны в своем родовом единстве все остальные формы жизни, как клопы или устрицы. Родовое бессмертие – это биологическое бессмертие, бессмертие онтологически низшего порядка. Бессмертие человека как разумной материальной системы – это только индивидуальное, только личное бессмертие. Делая ставку на свое родовое бессмертие мы идем против природы, против «логики вещей» - мы делаем ставку на свою биологию, а не на свой разум. О чисто гуманитарном срезе этой проблемы, о ценности каждой отдельной личности, о том, что для нас важен каждый человек, о том, что без человека не существует и человеческого рода, что каждый из нас и есть весь человеческий род, все человечество в одном лице, мы думаем, говорить излишне.



Современный человек и смерть. Мы привыкли к смерти, мы не обращаем на нее внимания. В бешено вращающемся колесе современной жизни мы забываем об этом абсолютном ограничении нашей свободы и остаемся его «бессознательными рабами». Ежедневная, ежеминутная смерть других проносится мимо нас нелепыми, скоро забываемыми эпизодами. Важнейший, единственный по-настоящему важный феномен нашего существования уходит на второстепенные планы. Вспомнив Хайдеггера, - бытие в мире, Dasein, подчинено заботе, страху, овременению, das Man (обыденности). Трагизм смерти, определяемой конечностью бытия, притупляется обыденностью Dasein. Смерть на поверхности нашей жизни всегда оказывается скрытой, замаскированной. В обыденной, повседневной жизни человек отказывается видеть смерть, она оказывается заслоненной бешеным напором современной жизни. Мы не видим сути смерти, ее определяющей роли в нашем существовании. Вся наша жизнь это борьба со смертью и в тоже время постоянный уход от этой борьбы. Современная жизнь бессмысленна? – Посмотрите в глаза смерти, вспомните о ней, ткнитесь лицом в Nichts – оно всегда рядом, - и вы увидите смысл нашего существования. Вы увидите новые горизонты и поймете зачем вы живете. И не надо глубокомысленно беспокоиться о грядущей «бессмыслице» - за этим горизонтом будет другой горизонт, за ним - следующий. Мир бесконечен, и перед нами всегда будут лежать новые горизонты, новые вершины, на которых мы еще не были.

Чтобы взять за горло смерть со всей серьезностью, на которую мы способны – а когда надо, мы умеем быть очень серьезными и не завидна участь того, что стало на нашем пути, когда мы находимся в таком состоянии, - нам нужно в первую очередь вспомнить о ней. Сегодня этот феномен существует только потому, что мы не обращаем на него серьезного внимания. Мы удивительны, мы глупо, безобразно, удивительны. Мы не обращаем внимания на единственно достойную внимания вещь, но когда мы сделаем это, это будет началом ее конца. Шесть, семь, восемь, двадцать миллиардов человек и одна смерть. В такой ситуации ее может спасти только «невозможность», но «невозможность» это вещь по всем прикидкам невозможная в природе или, вернее, в природе существует только одна невозможность - невозможность остановить движение, а в данном случае движение играет нам на руку.

Наше отношение к смерти, серьезность этого отношения, во многом зависит от степени духовного развития общества, от степени его гуманизации и неотчужденности человека от человека. Когда каждый из нас поймет, почувствует всем сердцем, что смерть «того», «того» и «того» - это его собственная смерть, когда каждый из нас возненавидит смерть другого как свою собственную, как смерть до боли родного существа, ей придется действительно плохо. Мы умираем до сих пор во многом только потому, что равнодушны к чужой смерти. Еще один пошел в землю, в Nichts, в ноль – ну и что? А собственная смерть всего лишь одна, как-нибудь переживем.

Это в лучшем случае, когда человек хоть как-то чувствует реальность своей смерти. Но обычно концепция «твоя смерть - не моя смерть» подчеркивает безумную веру в то, что хотя твоя смерть - непреложная реальность, в моем случае может иметь место исключение. Никаких исключений, ребята. У Хайдеггера главная характеристика мира повседневности – это стремление удержаться в наличном, в настоящем, избежать предстоящего, т.е. смерти. Сознание человека здесь не в состоянии отнести смерть (конечность, временность) к самому себе. Для повседневности смерть – это всегда смерть других, всегда отстранение от смерти. Нет, ребята: «на безднах утверждено бытие человека и от них не укрыться под кущей обыденности». Memento mori, говорили достойные деконструкции древние. И вы, кстати, заметьте, что наш современный мир делает все, чтобы мы забыли об этом глубочайшем предупреждении. Современный мир – это вроде как фейерверк неудержимой жизни, это вроде как безудержное движение, это вроде как «посмотрите, насколько мы живем», но за всем этим – смерть. Она прячется в этом фейерверке жизни. Это наиболее удобное для нее место.

Религиозное предупреждение «думать о смерти» создано именно для таких ситуаций. «Слишком живя» мы потеряем жизнь. Причем, как это ни смешно, жизнь вечную. Жизнь человеческую, здесь, на земле.

С такой психологией мы будем еще долго дохнуть как мухи, дохнуть бессмысленно и противоестественно. Когда смерть возьмет тебя за горло еще при жизни, когда смерть каждого на этой планете ежесекундно будет резать на мелкие кусочки твое человеческое сердце, когда она обрушится на тебя миллионами твоих собственных смертей – тогда ты начнешь думать серьезно. Думать как о проблеме своей жизни, будучи живым и сильным, а не подыхая в своей собственной кровати своей собственной, одной-единственной, до самого конца приватизированной смертью. Когда любое думание уже ничего не стоит.

Наша эпоха попросту отрицает смерть, а вместе с нею и одну из фундаментальных сторон жизни. Вместо того чтобы превратить осознание смерти и страданий в один из сильнейших стимулов жизни, в основу человеческой солидарности, в катализатор, без которого «радость и энтузиазм утрачивают интенсивность и глубину»,- индивид вынужден подавлять это осознание. Так говорит часто-умница Фромм. «…У нас есть внешний враг, неодолимый и неизбежный, - смерть. Если бы все люди были проникнуты братскою любовью друг к другу, то страдания человеческие, вероятно, не уменьшились бы, а увеличились. Теперь, когда мы живем эгоистами, чужие бедствия и мучения для нас ничего не значат, и мы спокойно смотрим, как смерть вокруг нас «косит жатву жизни». Но если бы мы чувствовали сострадание к несчастным, если бы истинно любили умирающих, то нас не должна была бы никогда оставлять печальная и горькая дума…». – Наверное, Федоров. Тогда, действительно, смерть не оставляла нам ничего, кроме «печальных и горьких дум», так наивно выглядящих в начале двадцать первого столетия, но сегодня у нас есть многое для того, чтобы начать действовать. Есть многое, но в этом отношении нет главного - мы по-прежнему «живем эгоистами» и в еще большей мере, чем век или полтора назад. Невольно подумаешь о том, что только для чистых сердцем и любящих открыто «царство божие». На самом деле, без нашего единства, без сочувствия человека человеку, без «всеобщей любви» нас не ожидает ничего хорошего. Об этом еще будет серьезный разговор и мы постараемся поговорить с вами на эту тему без каких-либо соплей. Мы понимаем, соплей и слезой вас, наши дорогие друзья, не перешибешь, как, впрочем, не сделать этого и с нами.

Человеку Запада как никому другому трудно сегодня вспомнить о смерти, но как раз именно он и должен сделать это – в его руках вся наша передовая наука, в его руках все то, что мы сегодня называем «деньгами» и вообще материальным базисом научного производства и, может быть к сожалению, сегодня нет никого, кто смог бы попросту отнять все это, взять все это из его бестолковых золотомиллиардных рук. С одной стороны, изматывающий темп жизни, или, лучше сказать, темп выживания в этой свободной и цивилизованной жизни, с другой, – такой же безумный и отупляющий отдых, повальная «дискотека и развлекалово»,

«Развлечение – единственная наша утеха в горе и вместе с тем величайшее горе: мешая думать о нашей судьбе, оно незаметно ведет нас к гибели. Не будь у нас развлечения, мы ощутили бы такую томительную тоску, что постарались бы исцелить ее средством не столь эфемерным. Но развлечение забавляет нас, и мы, не замечая этого, спешим к смерти».

- В десятку. В самую что ни на есть современную десятку. Только, то, что у Паскаля звучит чуть ли не просто так, сегодня приобретает чудовищное в своей значимости, в значимости своей реальности и своей реальной гибельности, значение. Это серьезнейшая современная тема. Она серьезна, как сама смерть. Современное состояние общества, с той стороны, которую обыкновенно и пусто, называют духовной - это вопрос жизни и смерти. Мораль всегда была вопросом буквальной физической жизни и буквальной физической смерти. В религии чудовищно то, что она зашвырнула эту мораль вникуда и не хочет ее оттуда возвращать. А время пришло. Предпосылки религиозности начинают серьезно противоречить своей религиозной форме. Вы только вообразите себе – смерть и практика. Здесь с чудовищным треском начнут отделяться зерна от плевел. Вы представьте какой страшный для верующих выбор – человек или «бог»? Не за кухонным столом, не в высоких полетах духа и мысли, а на практике, когда надо решать раз и навсегда. Это неразрешимый вопрос. Это конец религии.

…с третьей – некому дать по шее. Некогда думать ни о другом, ни о самом себе. Некогда думать ни о жизни, ни о смерти. А думать надо. Если мы не будем думать, то сначала умрем как люди, а потом вымрем как бесперспективный биологический и «разумный» вид, и на этом все закончиться.


Наряду с фоновой зависимостью и болезнями, смерть является очередным этапом, новым горизонтом, следующей планкой, следующей высотой, которую мы должны взять, если хотим быть свободными. В смерти нет ничего абсолютного. Это естественная преграда, одна из преград, стоящих на нашем пути и для нас будет совершенно естественна попытка ее преодоления, чтобы нам ни казалось и не мерещилось по этому поводу сегодня.

И когда мы возьмем эту высоту, перед нами останутся открытыми не знающие никакой меры просторы вселенной, весь мир, такой, какой он есть – прекрасный и бесконечный.