Религия как таковая. Что дальше? С христианством все понятно, однако, нельзя сказать, что религиозность как таковая, сросшаяся с окрашенным в пантеистические тона идеализмом, переживает какой-то особый упадок.

Напомним, что в первую очередь мы говорим о состоянии «религиозного сознания» в цивилизованных или сильно охваченных влиянием американо-европейской культуры регионах.

Напротив, в ХХ веке приобретают определенную популярность так называемые «космические религии» и своеобразные синтетические и эклектичные религиозные миксы. Тейяр де Шарден, родившаяся еще во второй половине XIX века теософия, русский космизм и его производные, всякого рода «научные» интерпретации мировых религий, банальная магия и астрология, самое изуверское сектантство на самых благообразных почвах - вся эта муть успешно существует в теплых и сырых пространствах гниющего постмодерна. Вернадский в начале века говорил о том, что перед религиозным сознанием человечества выявилась необходимость нового религиозного синтеза, еще ищущего новых форм в новых условиях жизни…

И, кстати, его собственное, совершенно, надо сказать, неидеалистическое, учение о ноосфере часто приобретает некие полурелигиозные формы. Шарден, по моему, первый подхватил возможность идеалистического понимания ноосферы. Это совсем не адекватный Вернадский.

…– и этот синтез идет. С другой стороны, в ортодоксальном христианстве все более усиливаются экуменистические настроения, причем не только в форме христианского экуменизма,

Надо отметить, что экуменическое движение исторически связано в основном с протестантизмом. Началом экуменического движения ХХ века считается Всемирная миссионерская конференция, созванная в Эдинбурге в 1910 г. «Экуменическое движение… поддерживают в первую очередь протестантские объединения: методисты, баптисты и им подобные. Напротив, религиозные организации, придерживающиеся мистической и эсхатологической ориентации, подчеркивающие исключительность своей веры… отрицательно относятся к идее христианского единства» ().

…но и в форме принятия и примирения с любыми конфессиональными видами религии – лишь бы это были религии. На II Ватиканском соборе был принят радикальнейший с точки зрения всей истории католицизма документ: «Декларация о религиозной свободе», допускающая, несмотря на то, что христианство признается единственной истинной религией, право каждого человека на свободный выбор своих религиозных убеждений. Эта декларация, «порывающая в принципе с традиционной исторической практикой крестовых походов и преследования инакомыслящих, чужеверцев и еретиков», предназначалась для того, чтобы открыть перспективу создания единого религиозного фронта не только христианских, но и всех вероисповеданий. Другая принятая собором декларация, «Об отношении церкви к нехристианским религиям», конкретизирует эту установку по отношению к индуистской, буддистской, мусульманской…

«Явился въ Аравiи лжепророкъ Магометъ. Страдая отъ детства эпилепсiей (нервными припадками) и галлюцинацiями (призрачными виденiями), онъ самъ увЂровалъ въ свое призванiе создать новую религiю, и въ возраст 40 лЂтъ выступилъ со своею проповЂдью» ().

…и иудейской (декларация, в частности, снимает с приверженцев иудейской религии ответственность за распятие Христа) религиям, призывая покончить со взаимной враждой и дискриминацией, забыть прошлое, найти путь к взаимопониманию и братскому сотрудничеству в деле защиты религиозных принципов, общих для всех верующих, несмотря на конфессиональные различия.

И это в тех условиях, когда в католической литературе вплоть до середины ХХ века некатолические христианские исповедания рассматривались как еретические и схизматические. Термины «еретик» и «ересь» в отношении христиан-некатоликов только при Иоанне XXIII исчезли со страниц католической печати.

«Исторический» момент: на заключительном заседании собора 7 декабря 1965 г. Павел VI отменил буллу об отлучении от церкви константинопольского патриарха Михаила Керулария, которую папский легат в 1054 г. положил на алтарь церкви Св. Софии в Константинополе, что послужило тогда началом официального разрыва церкви Востока с Ватиканом. В этот же день в кафедральном православном соборе Стамбула была проведена церемония отмены анафемы, которой в ответ на отлучение константинопольского патриарха церковный совет в Константинополе предал папских легатов, обвинив Рим в «извращении веры». Эти взаимоотлучения объявлены «исторической ошибкой».

– До чего смешные, эти папы-патриархи, и в своих чисто человеческих проявлениях даже симпатичны.

Имеющаяся налицо и потенциальная результативность «нового курса» христианства в отношении его собственной судьбы как христианства может быть оценена двумя словами – мертвому припарка. Что касается религиозности как таковой, вообще идеалистических настроений в нашем обществе начала XXI столетия, то они, безусловно, остаются, и, надо полагать, останутся в нашем сознании еще достаточно длительное время, а в варианте постистории и глобального постисторического тоталитаризма – на все оставшееся навсегда. Внутренние возможности идеализма как фундамента религиозных интерпретаций мира чрезвычайно велики, и, конечно, людей абсолютно не интересует то, что с философской точки зрения идеализм давно исчерпал себя и попросту философски невозможен с определенного периода нашей интеллектуальной истории.

Все основные, хоть сколько-нибудь чего-то стоящие, современные религиозные и полурелигиозные картины мира, концепции и доктрины, это. - Самый банальный платонизм вперемешку с первобытным анимизмом и выжимками из восточных идеалистических мировоззрений («теософия»);

В первой половине XVIII века в Англии «сочинял» религиозный философ Мэтью Тиндаль. В своем сочинении «Christianty as old as the creation» (1730) он выдвинул положение о том, что все существующие религии, за исключением христианства, являются искажением «естественной религии».

– Сама эта идея as old as the creation, и ей, надо сказать, активно пользуются не только «теософы», но и практически все сторонники разного рода религиозных синтезов. Эта, выворачивающая все наизнанку «методология», очень удобна для построения «религиозных синтезов». Основа работы этой «методологии» – единство человеческого сознания всех времен и всех народов.

…самый банальный идеалистический панлогизм с сохранением в снятом виде полуплатонических, полунеоплатонических, полугностических и полухристианских понятий «логоса» и «софии» («космический разум» и т.д.); наконец, самый банальный, «подкрепленный научными данными» пантеизм, сводящийся, как это было всегда, в конечном итоге к самому банальному атеизму, к самому банальному материалистическому мировоззрению с акцентированным сохранением полурелигиозного лексикона.

Никаких особых претензий со стороны каждой отдельной формы «нового религиозного сознания» нет - каждый волен сам выбирать те сказки, в которые ему хочется верить. «Постхристианский образ жизни состоит в том, чтобы, живя в соответствии с полнотой собственной истины, быть в состоянии признать истины других людей и даже жить в соответствии с ними»(). Наиболее комично принцип современной свободы совести выражен в «Новом Учении». - «Согласно Новому Учению отношение человека к Первопричине, Великому Непознаваемому должно исходить из того, что оно не требует ни верований, ни храмов, ни обрядов… Новое Учение ставит всех верующих в равные условия. Об этом сказано так: «Новое Учение предоставляет полную свободу современному и будущему просвещенному человеку, если он находит необходимым чтить какое-то отвлеченное начало за своего Бога, почитать Его или в Беспредельности, «все содержащей и ни в чем не содержащейся», или в Безначальном Духе, или в Безначальной Материи, или в Космическом Сердце, или в Космическом Разуме. Одним словом в том, в чем он желает».

– Под этой шуткой готовы подписаться и мы. Чтить какое-то «отвлеченное начало» за своего «бога» - довольно забавная вещь, этакое экзотическое хобби, способное внести остроту и известного рода щекотливость в серость унылых будней постмодернистского существования.

Фейербах, что ли, сказал: «придет время, когда исполнится пророчество Лихтенберга, когда вообще вера в бога, следовательно и в бога рационалистического, будет считаться таким же суеверием, каким в настоящее время считается вера в телесного, чудодейственного, то есть христианского, бога, когда вместо церковного света наивной веры и вместо сумеречного света рационалистической веры засияет, согревая человечество, яркий свет природы и разума».

– Людвиг слишком серьезен. Любое суеверие в обстановке необарочного маскарада – это весело; и чем суевернее и глупее, тем веселей.

Вообще, возможность «поиграть в раба», когда в любой момент ты можешь выкинуть своего господина в мусорный ящик своего сознания - это тоже одно из проявлений настоящей и ничем не ограниченной человеческой свободы. Оставлять «богам» роль подчиненных господ, позволять «первым» быть «первыми», «высшим» - «высшими», - это здорово и сильно. Мы люди, и ничто божественное нам не чуждо. «Именно, среди древнейших законов утопийцев имеется такой, что никому его религия не ставится в вину» (Мор, «Утопия»), и мы бы даже сказали, ставится в своеобразную забавную заслугу, как проявление инициативы во всеобщем причудливом карнавале выдуманных господ и го́сподов.

Христиане вот, тоже шутят. Принцип «sola scriptura» (только писание) все более заменяется принципом «scriptura numquam sola» (писание не бывает одно). Постмодернистская «теология» признает невозможность «конституирования универсального учения о боге и мире» в современных условиях и «программно ориентируется на «радикальный плюрализм». «Пришел конец гомогенной конфессиональной среде», - «констатирует Кюнг». И вот, как говорят в народе, «по Голгофе бродит Будда и кричит: «Аллах акбар!». Христос «верит» в атеизм, Мухаммед присоединяется к шаманским пляскам колдунов вуду, колдуны вуду становятся диалектическими материалистами, а диалектические материалисты уходят в длительный запой чистейшей, 96-градусной православной веры христовой. Гулять, так гулять. Заводы гудят, китайцы и прочие негры работают.

*******

Религия как элемент идеологической надстройки общества, ее роль в нашей жизни и наше отношение к ней меняется, эволюционирует вместе с изменением и эволюцией нашего экономического базиса. Эта прописная истина исторического материализма, смешная в своей простоте, становится сегодня все более очевидной. Религия как таковая не может «развиваться» и «прогрессировать» через себя, или из себя самой. Религия как таковая – это «столп», это набор незыблемых догм, культовых и патерналистских традиций, это реальная пустота, не нуждающаяся в каких-либо изменениях и обновлениях в своем сказочно-пустом существовании. Но действительная религия, религия как составная часть идеологической надстройки нашей цивилизации постоянно тащится, вынуждена волочиться за изменением базисной жизни общества. Она не может не изменятся под давлением куда более глубоких и куда более значимых, чем она сама, объективных тенденций общественного развития. Каждый новый, каждый иной виток нашей социально-экономической жизни требует новой, иной формы – и содержания - религиозных выкладок религиозного человечества. Религия, коснеющая в своем прошлом, религия, не желающая отказываться от своего прошлого, которое прошло, и которого больше не будет никогда, религия, мнящая себя «божественной» - либо умирает, не находя поддержки в изменившемся сознании людей, либо, изменяясь посредством самого измененного общественного сознания, приобретает соответствующие требованиям эпохи черты и формы, теряя свою первоначальную догматическую и культовую девственность. Имея времена феодального способа производства, с его текучей, медленной производственной жизнью общества с крайне неразвитой, полностью монополизированной религией надстроечной жизнью общества, будем иметь наглую, предельно догматичную, объясняющую все на свете, «вечную» и непоколебимую церковную политику на фоне непоколебимой, непробивной веры всей массы рядовых христиан. Получив коренной сдвиг в экономической жизни, в смешном способе производства, обусловленном смешным развитием производительных сил, с включением в это развитие естественно-научного элемента, получив на этой основе, на этом базисе, коренной сдвиг в надстроечной жизни общества – демонополизацию идеологической надстройки, становление, возрождение секуляризированной, попросту нерелигиозной философии – получим Реформацию, получим «очищение» веры от ненужных, медленных, дорогих, чисто внешних культовых и слишком догматических элементов. Через 200 – 300 лет на фоне экспоненциального развития культуры, науки и философии, на фоне сжатия социально-исторического времени, на фоне бешено вращающегося колеса буржуазного экономикса, получим плюющих даже на «библию» христиан, «чисто латентных верующих», получим какого-нибудь придурочно-«гениального» философа, пока еще в одиночку констатирующего факт «смерти бога». Еще через сотню лет в безумии мира high technology, в безумии социального и философского постмодерна, получим безумие «евангельского христианского атеизма» и Нотр-Дам, превратившийся «в большой музей-ресторан, куда приходят толпы, жующие гамбургеры и «стиморол», чтобы поглазеть на древние ритуалы», и, теперь уже всеобщую, повально-массовую, и даже теологическую роспись под протоколом, фиксирующим факт смерти большого небесного начальника и папы и передающим эстафету «христианскому атеизму». Атеизм, в его смешном всемирно-историческом понимании – это результат развития производительных сил, развития культуры общества, на базе которого сама религия эволюционирует в сторону полной и окончательной нерелигиозности. Во всемирно-историческом процессе атеизм в его социальном аспекте лишь опосредствованно является продуктом свободомыслия, вольнодумства, богоборчества, антирелигиозного скептицизма, просвещения и самого атеизма. Во всемирно-исторической системе отсчета атеизм – это продукт, или, если угодно высшая точка эволюции, де-градации, - вырождения посредством упрощения и предельного, опустошающего, оставляющего одну скорлупу, синтеза, - религиозных форм сознания.

«…разбожествление – не неверие отдельных людей, а возможное последствие духовного развития, которое в данном случае в самом деле ведет в ничто» (Ясперс).

Да, Карл, - именно духовного развития человечества. Однако, не «возможное», а неизбежное последствие, и ведет оно в данном случае не в «ничто», а к истокам человеческого существования, к самому человеку, к нам самим. С точки зрения религии, это конечно же, ничто, как ничто сама религия с точки зрения вернувшегося к самому себе человека.

«Прогресс», «очищение» религиозного сознания и есть его деградация и дегенерация. Вспомнив ради смеха Гегеля, можно сказать что атеизм – это «идея», «идеал» религии, к которому она постоянно стремится в своем историческом движении. И она уже почти достигла своего «идеала». В постмодернистской «теологии» мы имеем массово запротоколированную «смерть бога», в «постхристианской» этике – самый банальный гуманизм.

Во всем этом есть один интересный момент. На взаимосвязь капитала и протестантизма, т.е. новой формы «еще-все-таки-христианства» указывал уже Гегель. Вообще капиталистический способ производства в марксистской философии, занимавшейся этим срезом нашего надстроечного существования (соотнесенность институциональных форм и форм сознания в сфере капиталистического товарного производства), предполагал сохранение и дегенеративное «очищение» и «углубление», формализацию христианской религии до известных пределов. Сам Маркс никогда не утверждал, что капитализм социально ликвидирует религию, напротив, он еще в работе «К еврейскому вопросу» (1843) говорил о том, что буржуазное государство есть истинно «христианское (протестантское) государство». К концу ХХ века мы имеем все тот же, прошедший со времен Реформации несколько эволюционных фаз, но все тот же, капиталистический способ производства и - «христианский атеизм». О чем это говорит? Это говорит о том, что скоро большая бифуркация, и «христианский атеизм» - это один из признаков.

Развитие производительных сил влияет на формы, содержание и «качество» религиозного сознания не только опосредованным - способом производства и промежуточными между базисом и высшими областями надстройки звеньями - образом, но и непосредственно через повышение степени нашей универсальной свободы. По мере улучшения материальных условий жизни, по мере достижения все большей фоновой свободы, т.е. по мере реализации идеальных требований и притязаний самого христианства, уничтожаются предпосылки христианства, как такового, и предпосылки становления христианином каждого отдельного человека. «Царство божие» как царство универсальной свободы все более реализуется на земле, и, в этом смысле, оно действительно возрастает.

А вот с точки зрения христианского, все еще пытающегося быть ортодоксальным, официоза это и есть развращение «божьего стада» прелестями материальной цивилизации, убавление будущего заповеданного «царства божия» на нынешней супергреховной земле. Это противоречие исторически достигнет своего предела тогда, когда мы серьезно возьмемся за смерть. Здесь, на земле. Полная, исчерпывающая возможность реализации всех универсальных притязаний бывшего христианства столкнется лоб в лоб с атавизмом вынужденно-идеалистического христианства времен Римской империи. И когда-нибудь мы будем вспоминать о своем «христианстве», как о явлении, все более превращающимся в крошечную светлую точку нашего детства, по мере его ухода в глубину веков. Настоящих, больших веков нашей настоящей и большой истории, а не игрушечно-малых веков нашей первоначальной, детской и трогательной «всемирной истории».

Именно поэтому одна за одной исчезают многие предпосылки религиозной веры, сводящейся, в конце концов, к вере в лучшую, чем в земной «юдоли скорби, плача, лишений и тяжкого труда», жизнь. Как сказал Розанов, самодовление – и нет христианства. Нужда, жажда, алкание - на эту раскаленную почву христианство капнет ответной влагой, но никакая плодородная земля не примет в себя эти ненужные и лишние капли, и единственное, что останется после них, это лужи и грязь, которые высушит теплое земное солнце, имя которому – мы. И наше солнце загорелось раньше христианства. И наше солнце не потухнет, если христианство и кончится. Вот - ограничение христианства, против которого ни обедни, ни панихиды не помогут. Умница Розанов.

Христианство и все трансцендентные формы религии будут существовать до тех пор, пока будут оставаться неосуществленными те желания и мечты, которые мы вкладываем в свои верования. Все обещания и заветы религий будут иметь смысл только до тех пор, пока мы будем еще хоть в чем-то ограничены, т.е. пока будет ограничена наша универсальная свобода. Пределом же религиозных обещаний и заветов является гарантия продолжения жизни в качестве самого разнообразного посмертного существования: от индивидуального существования «таким, как и был» в христианстве до посмертной «духовной эволюции» того, «что останется после». Религии будут жить, пока будет жить смерть. Если мы не справимся со смертью, если мы останемся ограниченными в нашей универсальной свободе, у нас будут трансцендентные религии. Смерть и есть трансцендентность, она делает возможной саму идею трансцендентного. Бессмертные не знают, что такое «боги»; «боги» - это они сами, а среди «богов» не существует религий. «Боги» верят только в самих себя.

Существует возможность вырождения трансцендентных религий в полностью имманентные, т.е. сохранение некоторых, имеющих отношение непосредственно к нашей земной, а позже и космической, жизни элементов каждой отдельной религиозной системы с элиминацией архаической мифологемы абстрактного трансцендентного теистического «бога». Это происходит уже сейчас. И, кстати, один интересный момент. Мы думаем, что тенденция к «космизации» религий, наметившаяся, надо заметить, еще в самом начале ХХ века, т.е. более чем за полвека до реального выхода в ближайший космос, не случайное явление. Притязания классических религий не шли дальше смерти, а в наших «новых» религиях, пока еще имплицитно и неосознанно, присутствует то, в чем, при известном, конечно, желании, можно увидеть будущую претензию человечества на большой космос. Мы начинаем грезить «космическим разумом», неведомыми разумными «силами космоса», т.е. грезить нашим собственным будущим, нашей собственной универсальной свободой во всей ее полноте, которая начала раскрываться нам только сейчас – с началом экстенсивного движения в атмосферу планеты и в ближайший космос. Наше религиозное сознание снова подымает планку наших, - снова искаженных религиозным идеализмом и отчуждением собственной сущности, - желаний на новую высоту. Не исключен вариант, что космос, если мы «дотянем» до него, и универсум в целом, расскажут нам много нового. Однако, мы уверены, одну вещь мы уясним себе раз и навсегда – в космосе нет «высших» и «низших» существ, «высших» и «низших» форм жизни или форм существования, если угодно, и, рано или поздно, если мы выживем, нам станет смешно и стыдно за самих себя, раззявивших когда-то рты на «нечто высшее». Рано или поздно мы поверим в себя, иначе – ничего не будет. И никто и ничто во вселенной не бросится нас спасать.

*******

«если Бог за нас, то кто против нас?»

Против нас вся громадная и пустая вселенная, которая переварит нас как микроскопические белковые молекулы и не заметит этого. Против нас пространство, против нас время, против нас все законы и стальные необходимости этого мира. Против нас мы сами в своем бестолковом и серьезном до идиотизма противостоянии друг другу. Против нас все, кроме нашей любви, дружбы и солидарности друг с другом.

Наша религиозность – это игра в «душу», игра в духовную жизнь, игра в любовь, игра в человеческую – откуда бы здесь взяться человеческому – солидарность, игра в большой вселенский выигрыш, волшебная игрушка в пустоте, нарисованная нашим детским воображением, дверь в погреб, дверь в могилу, дверь вникуда. Вселенная не прощает игр, вселенная не прощает иллюзий, она не может делать этого. Взвалить всю тяжесть мира, всю тяжесть своего существования на самих себя – вот возможность не проиграть, не потерять единственно стоящее в безумном феномене бытия - нашу любовь, нашу дружбу, человеческую жизнь среди свободных и живых людей. Осознание этого, дорога к самому себе – это и есть духовное развитие человека.

Закругляясь, мы хотим привести слова человека, который, обладая достаточным авторитетом, может сказать о том, о чем хотим сказать нам всем и мы. Этот человек - А.А.Осипов, бывший православный священник, протоиерей, профессор кафедр священного писания Ветхого завета и древнееврейского языка ленинградской православной духовной академии и семинарии. Вот то, что он сказал за несколько дней до смерти: «Друзья и недруги, атеизм для меня убеждение, внесшее свет и ясность в мою жизнь, а не конъюнктурное искание теплого места. Найдя свет правды, я остаюсь верен ей. И в муках болезни, и в опасностях смерти, и в радостях или невзгодах жизни. Выстраданный мною путь к духовной свободе не меняют как платье. Мой атеизм – свет жизни моей. Я буду верен ему, пока открыты глаза, пока дышит грудь. Ибо знать правду – это такая радость, которую я могу только пожелать каждому человеку, если он хочет быть достойным этого самого высокого на земле звания… Будьте здоровы, друзья. Не болеть и вам, нынешние недруги мои. Да познаете вы свет человеческий, свет правды, перед которым болотным огнем, тусклым и призрачным, покажется вам очаровывающий вас сегодня так называемый свет Христов».

- Все – правда. «Свет человеческий» - вот истина, поверьте этому, потому что это спасет нас. Истина человека глубже религиозных иллюзий. Мы не должны предавать себя. На предательстве еще никто и никогда в этом мире далеко не уехал. Человек, верующий в «бога», предает сам себя, это Иуда, целующий «сына человеческого». Человек должен верить в человека. Есть человек, и для человека нет ничего выше человека: это - правда и мы должны быть верны ей.