«Прогресс» или похоронный процесс? Христианство и косвенно, и прямо, признало свою историчность, сделав вид, что так и было всегда, или даже выдавая свое перманентное отступление, постепенную сдачу позиций одна за одной (спасти то, что еще можно спасти), за «развитие и углубление веры».

По Розенштоку-Хюсси «христианская культура позволяет части своих ценностей, идеалов, идей, обычаев и т.д. умирать и тем самым ускользает от полной и окончательной смерти». Молодец, заметил.

Так что же - «прогресс» или дегенеративная процессуальность? Углубление религии, загнанной в угол, т.е. в «чисто души» людей, или полное выветривание ее оттуда? Вот, например, Вернадский, пытавшийся заигрывать с темой «новой религии», говорит: «Если же мы всмотримся во всю историю христианства в связи с вековым его спором с наукой, мы увидим, что под влиянием этой последней понимание христианства начинает принимать новые формы и религия поднимается на такие высоты и спускается в такие глубины души, куда наука не может за ней следовать».

В начале ХХ века в журнале «The Open Court» («Открытая трибуна») можно было прочитать следующее: «Наука есть божественное откровение. Мы держимся того мнения, что наука может произвести реформу церквей, которая сохранит от религии все, что есть в ней верного, здорового, хорошего».

– Позже мы увидим, что это «верное, здоровое, хорошее» сводится в лучшем случае к пустому звуку, а в еще лучшем случае – к «блефу пьяного игрока в покер».

Эта тема «очищения веры» прогрессом науки и элиминацией принудительно-культовых ортодоксальных традиций и требований очень интересна. Если наука уничтожает, так сказать, темный элемент суеверия в религии, то что она делает, собственно, с верой? На какие такие высоты и в какие такие глубины развитие науки поднимает и опускает религиозную веру? Не сводятся ли эти высоты и глубины к самому плачевному и банальному nihil?

Послушаем, что говорят наши «профессиональные» философы. - «Теизм в современной его аранжировке эволюционирует в двух направлениях: во-первых, в направлении ориентации на «живую веру» - как в плане культивации мистической практики (суфизм в исламе), так и в плане повседневного «несения Бога в сердце» (программы экзистенциализации христианства в контексте тенденции аджорнаменто и в диалектической теологии, перфекционизма в протестантской этике, «евангельского христианского атеизма»…

Здесь у гипотетических зрителей смех, должно быть, застревает в горле, и остаются только выпученные и полубезумные глаза.

Фейербах: «Да, у нас больше нет сердца, нет больше религии. Христианство отвергается, отвергается даже теми, кто по видимости его сохраняет; но не хотят предать гласности, что христианство отвергается. Из соображений политических в этом не хотят сознаться, делают из этого тайну; предаются вольному или невольному самообману; даже отрицание христианства выдается за христианство, христианство превращается в простое название. В отрицании христианства заходят так далеко, что отбрасывают всякую положительную руководящую нить, в качестве мерила христианства не признают ни символических книг, ни отцов церкви, ни Библии: как будто бы не всякая религия лишь до тех пор является религией, покуда имеется известный критерий, известный центр, известный принцип. Это есть сохранение в форме отрицания. Что же такое христианство? Если у нас нет больше завета, откуда нам известна воля, дух основателя религии? Это равносильно тому, что больше нет никакого христианства».

…в теологии «смерти Бога» и др.); во-вторых, в направлении продолжающейся теолого-философской концептуализации учения о Боге (усиление онтологических тенденций в католицизме и православии, философски артикулированный «диалогический персонализм» в иудаизме)».

Итак, с одной стороны, «живая вера», насквозь провонявшаяся сгнившим «Лютером», с другой – продолжающиеся «теолого-философские концептуализации», не издающие уже никакого запаха, поскольку вся плоть «онтологических тенденций» католицизма и православия давно высохла до самой крайней, уже не пахнущей, степени. Последнее направление не представляет никакого интереса с рассматриваемой точки зрения, так как не имеет никакого отношения к науке, впрочем, как и к философии, да и вообще к чему-либо хоть сколько-нибудь значимому, и, главное, никакого отношения к «углублению» и «очищению» индивидуального религиозного бытия. А вот «живая вера» - это уже подход к теме. Читаем дальше наших философов. – «Акцентирование внутренней веры на душевное состояние задает в контексте теизма особый вектор развития религиозного сознания как внеконфессионального (латентная вера, рефлексивно осознающая себя в качестве таковой, но не реализующаяся в специальной культовой практике, что невозможно в рамках религий нетеистского типа): от Багдадской школы суфизма с ее тезисом о том, что «истинный дервиш не удаляется в пустыню, но живет в Багдаде, растит детей, ходит на рынок, но каждую минуту имеет Бога в душе» - до современных субъективно артикулированных форм внекультовой внутренней веры, не признанной официально никакой ортодоксией, но существующей в качестве одной из объективных тенденций развития современного религиозного сознания».

Какая, однако, скользкая вещь, эта внеконфессиональная латентная вера. А может там и нет ничего в этой темной и беспросветной полынье «акцентированной на душевное состояние» внекультовой веры? Однако, начнем сначала.

В свое время Лютер чуть не порвал свою мужицкую глотку, со всей широтой немецко-крестьянской натуры крича о возвращении к «евангельскому слову», к чистоте «внутренней веры» и прочей антипапистской и, как выяснилось позже, позорно (исторически-)утилитарной буржуазной дребедени.

В процессе Реформации и Крестьянской войны в Германии Лютер все больше подпадал под власть светской феодальной верхушки, принявшей реформацию, и стал в глазах народа таким же княжеским прислужником, «шестеркой», выражаясь современным продвинутым языком, как и другие. В Орламюнде Мартин был провожен градом камней. В конце концов, наблюдая за событиями Крестьянской войны он, этот мужик, писал: «Мудрец говорит: cibus, onus et virga asino («пища, кладь и кнут - ослу»), с крестьян довольно и овсяной мякины; они не слушают слова и неразумны – пусть же внушат им послушание кнут и ружье, они сами того заслужили. Мы должны молиться за них, дабы они покорились; не будет этого, не должно быть места и для милосердия. Пусть скажут им тогда свое слово ружья, иначе они наделают в тысячу раз больше бед». «Каждый, кто может, должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно, так же, как убивают бешеную собаку. Поэтому, возлюбленные господа, придите на помощь, спасайте; коли, бей, дави их, кто только может, и если может».

Гуманистов своей эпохи Лютер называл полупелагианами и «предателями Августина». Эразма он вообще как-то раз обозвал бегемотом. Смешной Мартин. И поразительно то, что он является «отцом» рассудочного, в корне рационалистического и полностью «благонравного» протестантизма. Вы посмотрите, что Лютер говорит о разуме: «Достоинство веры, - пишет «пассионарий»-Мартин, - заключается в том, что она свертывает шею разуму и душит зверя, который иначе мог бы задушить целый мир со всеми его творениями». Разум есть «первая из потаскух дьявола». Отдавая предпочтение вере и отказываясь от разума «мы приносим богу самую приемлемую жертву, какая только может быть ему принесена».

- Следуя заветам героического Лютера протестантская Европа отчаянно пользуется этой грязной потаскухой и строит весь «материальный базис» своей жизни на принципах самого героического рационализма.

Это и было первое «углубление веры», «перелом в религиозном сознании Запада, может быть углубивший в действительности религиозную жизнь человечества» (Вернадский, глядя на современных протестантов, сомневается и осторожничает: «может быть»; понимает какое, однако проблематичное «углубление»). Наиболее толково суть происшедшего выразил Маркс. «Лютер победил рабство по набожности только тем, что поставил на его место рабство по убеждению. Он разбил веру в авторитет, восстановив авторитет веры. Он превратил попов в мирян, превратив мирян в попов. Он освободил человека от внешней религиозности, сделав религиозность внутренним миром человека. Он эмансипировал плоть от оков, наложив оковы на сердце человека».

Однако, Карл, не стоило так драматизировать и переоценивать Лютера - эти оковы протестантская буржуазия довольно быстро сдвинула в еще большую глубь, в такую глубь, что там и разглядеть-то что-либо чрезвычайно трудно. «Евангельский христианский атеизм»… Эти ребята уходят в потрясающие глубины и достигают невиданных высот. Так «возрастает царство божие».

Таким образом, реформированная вера становится «глубоким внутренним убеждением», не нуждающимся в пышных культах и громких церемониях. Заодно, получаем дешевую и быструю церковь. «Бог» и «душа» непосредственно противостоят друг другу и любуются собой в интимных глубинах эталонного лютеранина-кальвиниста, свободного как от внешних дорогостоящих проявлений своей набожности, так и от какого-либо принуждения внешними авторитетами. «Бог не может и не хочет позволять господствовать над душой никому, разве лишь самому себе» («Von weltlicher Obrigkeit», 1523). «Я» и «Бог». «Я» и «Библия». Все красиво и на самом деле глубоко. Но, как говорили русские литературные классики – «чу!», елы-палы, что такое? Отчего раздаются такие пронзительные и отчаянные вопли верных католиков и еще более верных православных? Отчего в религиозном воздухе носится тревожное ощущение некой грандиозной подставы со стороны протестантских братков во Христе? Отчего так подозрительно выглядит эта красивая «имманентизация веры»? Что здесь не так? Каково настоящее нутро протестанта и, кстати, причем здесь наука? Спросим-ка Бердяева, - он у нас знает абсолютно все.

«Протестантизм в начале своем был мистичен ( - придурок-Лютер), но не имел в себе творческих религиозных сил, нес с собой лишь отрицательную правду и в дальнейшем своем развитии перешел в рационализм. Если в католичестве было ложное, сбившееся с пути учение о церкви, хотя была сама Церковь, то в протестантизме сама идея церкви начала постепенно истребляться. Рационалистический индивидуализм, а потом позитивизм ( - оп…) оказались пределом этого отрицательного развития».

– Протестантизм и позитивизм, - отлично, Николай Александрович. Сначала протестантизм порождает Канта и позитивизм, потом позитивизм порождает каждого нового протестанта. И чем больше развивается наука, обезглавленная позитивизмом, тем шире плодятся протестанты, обезглавленные Лютером. Именно так наука очищает веру - она плодит протестантов, в самом широком смысле этого слова, в смысле, в который входят сегодня все христиане: и, собственно, протестанты, и католики, и православные.

Конечно, наука, сама по себе, ну никак не может «очищать религию», если не считать очищением расправу с самыми смехотворными суевериями. Она загоняет веру в самую «глубину», т.е. в самые темные и заповедные места человеческой души, т.е. делает то же самое, что сделал в свое время Лютер. И сделать это – загнать в глубину, а не выветрить вообще, - она может только на общем фоне позитивистского отношения к самой себе, и здесь позитивизм работает на всех: и католиков, и православных, и мусульман, «и эллинов и иудеев». Здесь Лютер работает в связке с Кантом, ведь Кант, по всем раскладам, - это философский Лютер,

«Кантианство есть один из роковых и внутренне неизбежных моментов развития протестантизма. Положение это совершенно неоспоримо для истории умственной и духовной культуры Запада, особенно Германии. Кант был продолжателем Лютера, творцом философского протестантизма, но протестантизма уже далеко зашедшего. Лютер был еще взбунтовавшимся католиком и подлинным мистиком. Кант уже окончательно перестал быть католиком и весь полон пафоса рационалистического, религии в пределах разума. Протестантско-рационалистическое богословие XIX века (Ричль, Гарнак) заложено в кантианстве» (Бердяев).

…объявивший разум совершенно бессильным перед фундаментальными загадками бытия, и если Иммануил прямо и не называет нашу высшую способность познания потаскухой дьявола, то только потому, что, во-первых, ему далеко до придурочного «пассионария»-Мартина, и, во-вторых, - он делает это косвенно.

«Прогресс» религиозного сознания, или начало его дегенерации, связан в первую очередь с Реформацией, со становлением европейского буржуазного общества, со становлением самого капитализма и только потом одним из важных факторов этого «прогресса», или дегенерации, становится наука, по мере того как капитал развивает ее в своих интересах. И если докантовская наука, имевшая, пусть неосознанно и неартикулировано свою собственную философскую голову, уничтожала религиозное сознание, то послекантовская, протестантско-позитивистская наука «очищает» его. С одной стороны, загоняя веру вглубь, с другой – оставляя возможность этой веры, внутреннее теоретическое жизненное пространство для нее. Протестантская наука плодит протестантов, т.е. людей, верующих по-лютеровски - «глубоко в себе», вне каких-либо открытых связей с собственно универсальным мировоззрением.

Почему же католики и православные с таким подозрением смотрят на «углубившихся в веру» протестантов? Вот, например, Бердяев: «вера как субъективное и произвольное психологическое состояние ( - «живая», латентная, «внутренняя» и акцентированная на «душевное состояние»), зависящее от ограничения знания (- ?) и от настроений, есть или эстетическая забава или малодушие. Рационалистическое вырождение протестантизма…

Бердяев думает, что вера Лютера, первоначальное протестантское «очищение христианства», было чем-то большим, чем выражением борьбы буржуазии с феодальным католичеством. О, конечно, Бердяев в свое время преодолел в себе марксизм, поднялся выше его гигантским усилием творческой мысли.

…в религию в «пределах разума» есть компромисс и отказ от подвига самоотречения, всякой верой предполагаемого, но с сохранением утешительных постулатов».

– Бердяев, как и многие христиане не-протестанты, «уважает Лютера» и говорит о вырождении протестантизма. Эти ребята не понимают того, что сам «Лютер», вне зависимости от мыслей и слов, от мнения мало ли что возомнившего себе Мартина Лютера, был выражением вырождения христианства, вырождения христианской религии.

Вот умница Федоров говорит, что протестантизм и религией-то назвать нельзя, потому что это начало отрицания религии, переход к неверию, что протестанты «и поминальную трапезу обратил в брачный пир, в банкет» и т.д. А как же иначе, Николай Федорович? «Углубление» религии – вещь очень серьезная. «Углубившиеся» протестанты даже в торговле подержанными автомобилями видят глубокий, очень глубокий, религиозный смысл и священнодейство. Какое дело поднявшимся на невидимые высоты и опустившимся в недосягаемые религиозные глубины протестантам и «латентным верующим» до того, что недалекие, «внешние», находящиеся под позорной властью внешней атрибутики и официального культа христиане не могут постичь всю глубину их веры?

А ведь говорили знающие люди - не надо «углублять веру», пусть она лучше будет на поверхности, ведь христианство существует только в живом, конкретном церковном предании, а вне его остаётся лишь «наука о христианстве» и пережитки старого, удержанные реформацией от церкви. Говорили же знающие люди, что нет религии без культа, что значение культа для религиозного сознания не только практическое, но и теоретическое, и даже «гносеологическое». Говорили же знающие люди, что культ — это «переживаемый миф», миф в действии, что только культ делает возможным «предварение» и «частичное переживание божественного в эмпирическом», причем не отвлеченно, но конкретно, в связи с определенным мифом — догматом. Говорили же, что богослужение, культ есть живая догматика, мифы и догматы в жизни, в действии. Ага.

Сам протестантизм является религией только потому, что оставляет в себе хотя бы каплю культа, отвергаемого им,

Фейербах: «Хотя церковное и получило второстепенное значение, но все-таки значение оно продолжало иметь; многие формальности исчезли, но формальность осталась; проводили различие между существенным и несущественным, очищали, упрощали, сокращали ее до минимума; но то, что религия как религиозность выражается также формальными действиями, а внутренне как формальная вера, это было признано существенным»; «Если кто-нибудь думает, что одним только хождением в церковь и причастиями он может уладить свои счеты с религией, то протестанты говорят: церковь еще ничего не значит; но если кто-нибудь редко ходит или совсем не ходит в церковь, то они немедленно объявляют его нерелигиозным человеком и таким образом в достаточной степени обнаруживают свои настоящие убеждения, а именно то, что церковное для них является также чем-то очень существенным».

…и сегодня даже протестантизм становится устаревшим, а старость протестантизма, достойный итог его крамольной юности – это «евангельский христианский атеизм», последним словом которого будет непроговаривание двух первых слов в этой троичной связке. Лютер, этот суперрелигиозный «углубитель и очиститель» веры был одним из людей, прямо или косвенно делавших только одну неизбежную вещь – углублявших могилу, которая радушно примет старческое тело христианства.

Какое же «развитое» христианство, какого спрогрессировавшего христианина мы имеем через 2 000 лет после Христа? Предоставляем слово некоему профессору некоего университета. –

«Европа вступает в эпоху постхристианства и перестает быть христианским обществом. В чем это выражается? В том, что интерес к традиционным формам религии постоянно падает. Казалось бы! Вот погиб коммунизм, люди получили доступ к нормальным возможностям исповедания своей веры – и что мы видим в результате? В Западной Германии с 1991 по 1998 гг. число людей, регулярно посещающих церкви, уменьшилось (да просто таки упало!) более чем в 2 раза: с 14,7% до 7%. Менее серьезно, но неуклонно этот процесс происходил в Италии (сокращение почти на треть), не говоря уже о Франции, где о церкви и кюре вспоминают только при регистрации браков и конфирмации. Нотр-Дам превратился в большой музей-ресторан, куда приходят толпы, жующие гамбургеры и «стиморол», чтобы поглазеть на древние ритуалы. Думается, для этих людей воскресная месса стоит в одном ряду с гаданием на картах и показательным выступлением колдунов вуду. И это подтверждают опросы, опыт общения авторов с представителями католической церкви. Один кюре из Нотр-Дама считает, что его храм превратился в бензоколонку, на которой вечно топчется народ, пришедший «подзаправиться». Шведы ходят в кирку по инерции – мол, это единственное место, где можно отдохнуть от повседневности. Британские методисты всерьез обсуждают вопрос, можно ли принимать в свою общину тех, кто и в бога-то не верит. И приходят к выводу – можно. Мы все гуманисты.

Ключевая во многих отношениях фраза. Мы можем быть гуманными, мы можем быть людьми без христианства. Христианство здесь совсем ни причем.

Главное – близость к человеку, а не какое-то там запредельное «дело Господне». Церкви в Западной Европе все больше напоминают почтовые отделения: зашел человек, потолкался от кассы к кассе, записочку написал Творцу Вселенной – и побежал дальше. Бизнес. Проводить в церкви значительную часть свободного времени? Да вы что! Это не то место, где можно чего-то добиться.

Итак, вера нынешнего европейца: 1) личная; 2) эклектичная; 3) в ней отсутствуют какие-либо элементы прежней конфессиональной веры, кроме, быть может, чисто ритуальных, и то сильно искаженных. Это давно уже не бог Авраама, Исаака и Иакова. И даже не бог философов и ученых. Это бог ревущей и злобной плоти – не бог евреев, невидимый и недоступный, а арийский бог, попросту красный и потный от напряжения фаллический символ молящегося. Перед нами эпоха торжества язычества. В сущности, в качестве бога каждый европеец водружает на свой алтарь собственное изображение, да и то не всего себя. Он наделяет его собственными качествами, достоинствами и недостатками, восхваляет его. Его бог амбивалентен и аморфен. Он не то что не спасает – его вообще нет. Это фикция, фантом, блеф пьяного игрока в покер».

Ну что, христиане, доуглублялись? Какова «внутренняя вера без посредников»? Каково «смещение религии в центр человека»? Каков Лютер? Каков, спасший «раз и навсегда» религию Кант? Каково «очищение» веры наукой?

«В настоящее время христианство конфессионально объединяет более 1 млрд. 800 млн. человек (по данным 1993)». - Ого, «возрастает царство божие». Так «прогресс» или похоронный процесс? Уже ни то, ни другое. Уже похоронили.

«СМЕРТЬ БОГА» - фундаментальная «метафора» постмодернистской «философии». «Теология смерти бога» предлагает программу «реинтерпретации бога», которая фактически является программой «деконструкции библейских текстов»: П. ван Бурен основывается на отказе от иллюзии соотнесенности языка «теологии» с некой якобы описываемой им объективной реальностью, разрушая на базе этого прежнюю версию «бога», подчиненную «универсальному трансцендентализму». На базе концепции «смерти бога» в «теологии» оформляется концепция «смерти теологии», которая констатирует уход из человеческой жизни «трансцендентного измерения», перманентного проецирования событий человеческой жизни на «бога», что выступает как «конец теологии» ().

«Современная этика «безрелигиозного христианства» («этика освобождения»), соответствующая деконструктивистской «теологии» постмодерна, дифференцирующейся на «теологию» «смерти Бога» (Ваханян, Кокс, У.Гамильтон, П. ван Бурен и др.) и «теологию» «смерти теологии».

«Трактовка «теологии» как экспликации экзистенциально-нравственного смысла жизни Иисуса и трактовка Христа как высшего морального образца в «теологии» «смерти Бога» (Христос как «свободный человек», воодушевляющий других быть свободными» у Бурена и т.д.)».

«В зрелом протестантизме оформляется идея так называемого безрелигиозного христианства, основанного на презумпции «совершеннолетия мира» (Бонхеффер); в современном своем состоянии «совершеннолетний мир», следуя требованиям «интеллектуальной честности», должен отказаться от «гипотезы бога», служащей лишь эвфемизмом незнания, а следуя требованиям моральной самодостаточности – принять, наконец, на себя всю полноту моральной ответственности, доселе переадресуемой «богу», мыслимому в качестве «избавителя от нужд и проблем» (Гамильтон), и переориентироваться с индивидуалистских целей личного спасения на гуманистические цели альтруизма: «быть христианином не означает быть религиозным… а означает быть человеком» (Бонхеффер)». («Человек призывается к соучастию в страданиях Бога в обезбоженном мире… Быть христианином не значит быть религиозным на тот или иной манер, строить из себя по какой-либо методике грешника, кающегося или святого; быть христианином значит быть человеком; Христос творит в нас не какой-то тип человека, но Человека» (Бонхеффер).

Вот вам и «vetera novis augere et perficere» («сочетая, совершенствовать старое новым»). Nihil novi – вот девиз истинной религии.

Далее >>>