Великий исторический мыслитель Фрэнсис Фукуяма говорит нам о том, что наша история закончена. Фрэнсис держит нос по ветру. Мы действительно достигли некоего исторического потолка. Что-то действительно закончилось, или почти закончилось, но мы бы поостереглись называть это что-то нашей с вами историей. Начиная с 90-х гг. прошлого века мы исторически вступили в фазу ожидания, - не меньше, но и не больше. То, что это ожидание может закончиться ничем, или то, что оно может затянуться «до самого конца», - это уже другой вопрос.

Чего мы, собственно, ждем? Чего еще мы можем ждать или хотеть от своей истории и от самих себя? Кроме этого, чем же, собственно, была наша история, что у нас, собственно говоря, закончилось, в чем здесь вообще дело, что же с нами все-таки произошло и происходит? Наш мир застыл, и у нас у всех есть немного времени подумать о самих себе. Конечно, вокзал, как место всеобщего ожидания, не лучшее место для философских раздумий – здесь только болтовня, здесь только бесконечные крики, здесь слишком много всего, - но, с учетом перспективы остаться на этом вокзале навсегда, можно в известной мере напрячься и, уединившись насколько возможно, немного подумать.

Нам нужны новые ценностные и целевые ориентиры или, если угодно, новая, «метанарративная» и целевая философия. Философия, способная, хотя бы в общих чертах, определить дальнейшие цели и направления движения современной цивилизации и культуры, способная совершить какую-то кардинальную мировоззренческую революцию. Нужна внятная озвучка и постановка целей и задач, с необходимостью встающих перед нами в третьем, по местным локальным прикидкам «постисторическом», тысячелетии. Необходима новая высота нашего само- и миропонимания, нашей с вами самоидентификации и т.п. Нам нужно вернуть смысл себе, нашему прошлому, настоящему и будущему. Иначе, да – постистория, иначе, да - смерть.

Кто мы такие? Чего мы хотим? Что нам нужно от самих себя и от окружающего нас мира? Чего мы хотим от прошлого – или, может быть, чего прошлое хочет от нас, - настоящего и будущего? У нас есть немного времени подумать.

Современному либерализму больше нечего предложить нам, кроме того, что он уже дал, а все альтернативы либеральному обществу и либеральной экономике, как говорят, ушли в прошлое. Либеральный «западный» мир, в том виде, в каком он существует теперь – это конец истории, полностью воплощенная свобода. Как в сфере «экономики», так и в социально-политической сфере. Полюс. Любое движение в сторону есть, по видимости, движение назад.

«У либерализма не осталось никаких жизненных альтернатив. То, чему мы свидетели, не просто конец холодной войны или периода очередной послевоенной истории, но конец истории как таковой, завершение идеологической истории человечества и универсализация западной либеральной демократии как окончательной формы правления».

Забегая вперед. Фрэнсис, «постистория», вернее то, что ты понимаешь под постисторией, - это миф, и это не твой миф. Это сказка, такая же старая, как сама история. Таких сказочников, как ты, мы слышали постоянно, на протяжении всего исторического существования. О конце «истории как таковой» можешь рассказывать кому-нибудь другому. Мы видели столько «окончательных форм правления», которые были сметены историей вместе со всеми поющими во славу, что ты никого даже не насмешишь своей «постисторией». Новая окончательная форма правления глобальна, охватила собой все человечество? Тем хуже для нее. «Я убежден, что все подобные рассуждения об универсальности, вечности европейской цивилизации не более чем миф, как и о вечности ее порождения – МИРА ТНК» (Моисеев). - Да, Никита Николаевич. Без вопросов. Но не будем отождествлять европейскую цивилизацию с миром ТНК. Европейская цивилизация была, есть и, я надеюсь, естественно, неотделимая от «просто человеческой» цивилизации, будет существовать в дальнейшем. В отличие от мира ТНК.

Загвоздка в том, что ведь сама проблема истории никак не связана ни с либерализмом, ни с прочей социально-политической дребеденью. Ведь даже если, вопреки «урокам истории», все-таки существуют какие-то реальные сущностные альтернативы современному обществу, то что это меняет? Допустим, только допустим, что в семидесятилетнем противостоянии двух социальных систем советская система одержала верх, или это у нас, о, кошмарная полуночная фантазия, еще впереди. Что меняется от этого? Если бы мы достигли глобального общественного равновесия, «свободы, равенства и братства» благодаря социалистической системе, что изменилось бы с точки зрения исторической процессуальности? Как кто-то неплохо сказал, «и коммунистический, и буржуазный мифологический рай похожи друг на друга: оба допускают и всеобщность, и обновление, и фиксированную итоговую концептуальную неизменность». На самом деле, какая разница, что именно будет нашим «последним социально-политическим режимом»? Не являются ли цели, выдвигаемые социалистической мыслью, в сущности тем же самым, не приведут ли они к тем же самым результатам – к концу истории? Ведь, призывая к классовой борьбе, или к чему там еще, сейчас, они всего лишь отдаляют срок завершения истории, ровно на столько, сколько будет продолжаться сама классовая борьба, и тогда с полной победой социализма, или, более отдаленно, какого-то там коммунизма, или чего там еще, неизбежно наступит исторический коллапс. В конце концов, мы получим тот же самый результат, и с точки зрения вечности бессмысленно мучить себя пожарами классовых войн, если итог, в этом отношении, будет одним и тем же. Раньше или позже все равно наступит окончательное историческое безвременье

В лице Фукуямы современной буржуазии показано, что постоянная связка коммунистической идеологии с эсхатологией полностью надумана. Любой взгляд на историю эсхатологичен.

Можно заявить, что мировой порядок вообще не является желанной целью, что нашей задачей как раз и является постоянный уход от критического уровня социальной энтропии, поскольку полная стабилизация приведет «ко всеобщей тотализации знаний и оценок, к удовлетворенности и концу человеческого бытия, к новому спокойному сну духа, свободного от все более уходящих вдаль воспоминаний, к ощущению того, что всеобщая цель достигнута, между тем сознание людей будет деградировать и они превратятся в существа, едва ли достойные называться человеком» (). Можно сказать, что подобная ситуация в принципе невозможна, что всегда будут сохраняться элементы брожения, что «постоянно будут требоваться новые решения и новые мероприятия» и т.д. Это безусловно так, но, как было сказано, концептуально ничего не меняется. В любом случае мы будем иметь время «последних людей», время сытых мертвецов, погруженных в безвременье постистории. В любом случае мы будем иметь последнее время, время, когда больше нечего хотеть, не к чему стремиться, нечего ждать и не во что верить. Можно ли спасти историю, можно ли спасти самих себя, есть ли выход из этой ситуации?

Любой выход подразумевает вход. Вследствие чего мы попали в то положение, в котором оказались сегодня? Каким образом стал возможен феномен постистории, сам разговор о конце истории, почему это случилось именно сейчас? Что вообще происходит с нами в начале XXI века? Логично было бы предположить, что мы достигли какого-то уровня развития, который предполагает переход на новую ступень, на новый уровень, требует от нас нового, очередного шага за новый, очередной горизонт. Но чего мы достигли, к чему пришли? Мы не понимаем этого. То есть мы реально чего-то достигли, к чему-то пришли, чего-то добились, но сами не понимаем, собственно, «чего?» и, собственно, «к чему?». Мы видим, мы чувствуем, что что-то кончилось, и называем это концом истории. Но что кончилось, или что, собственно, было историей? Что мы вообще делали на протяжении всей нашей истории? Мы «просто жили»? Но, в таком случае, как можно закончить «просто жить»? Если бы история означала «просто жить», то как мы можем говорить о конце истории? Как раз наоборот, сегодня мы пришли к тому, что нам не остается ничего больше, как «просто жить», и это «просто жить» вызывает у нас чувство конца истории. Значит мы не «просто жили», а жили что-то делая, причем это что-то было чем-то таким, что могло быть завершено и было завершено к концу ХХ века. И это что-то никак не связано с нашим непосредственно политическим бытием, поскольку оно, это что-то, не зависит ни от «либерального», ни от «коммунистического», ни от какого-либо вообще надстроечного состояния общества. Есть над чем подумать и поломать голову, тем более, что от этого зависит наша судьба. Когда мы поймем чем была наша история, когда мы поймем, чем мы собственно занимались на протяжении многих тысячелетий, когда мы поймем, чего мы реально достигли к настоящему времени, когда мы сделаем это, мы увидим новые горизонты и мы поймем, что наша история только начинается.

«Каждый конкретный исторический момент в жизни человечества есть некоторый компромисс между идеальными целями и задачами, поставленными духовной работой предшествующих поколений и ситуацией, имеющейся налицо. Когда эти идеальные задачи выполнены и отсутствуют новые цели, новые задачи, наступает тождество, равное концу мирового процесса».

– Все правильно. Сегодняшнее положение осложняется тем, что тот исторический порог, в который мы уперлись, чрезвычайно высок. Современная ситуация очень глубинна. Такой «бифуркации», такой исторической развилки, переломной эпохи такого уровня человечество, или, по крайней мере, культурное человечество, не переживало никогда. Мы не можем поставить себе новых целей, поскольку наш исторический опыт ничего не говорит нам прямо о том, какие «идеальные цели и задачи» достигнуты нами. Духовная работа самих предшествующих культурных поколений ниже того уровня, который требуется для осмысления сегодняшней ситуации. Та «идеальная цель и задача», которой мы достигли и которую мы решили, не была поставлена духовной работой предыдущих поколений. Она была поставлена самой жизнью задолго до того как появилось человечество с более менее развитой культурой. Мы должны думать, думать очень сильно и очень глубоко, и наши предшествующие поколения должны помочь нам в этом.

Тот факт, что либеральное или социалистическое общественное устройство в определенной степени не влияет на положение, в которое, так сказать, попала история, еще не говорит о том, что не существует проблемы политической истории. Несмотря на кажущуюся равноценность либеральной и социалистической систем в отношении будущего, история потребует от нас четко определенного выбора. «Политическая» история еще не закончена. Поэтому еще до конца не закончено и то, что является фундаментом политической истории. Падение «либерализма» и будет, должно стать завершением огромного исторического цикла, концом старой истории, и началом новой. Должно стать, но может и не стать. «Либерализм» может остаться, и тогда Фукуяма будет прав, и тогда наступит конец. Конец истории и конец человека.

Но у Френсиса галлюцинации, не верьте ему. Мы не должны жить галлюцинациями, это опасно, и эта опасность не из тех, которые делают нас сильнее или заставляют быть более мудрыми. Мы должны быть готовы к тому, чтобы достойно ответить на новый исторический вызов. Он будет. «Постистория» станет историей. Мы должны знать, понимать и осознавать, что, собственно говоря, нам нужно. Что мы делали на протяжении всей, казалось бы сегодня заканчивающейся истории? Какие претензии мы имеем, или осмеливаемся иметь, в отношении природного мира, общества и бытия вообще? Мы должны быть в известной степени теоретически и морально подготовлены к грядущим событиям, для того чтобы избежать грубых и, может быть, фатальных ошибок в своих будущих действиях в рамках нашей, общечеловеческой истории. Уже сегодня можно и нужно пытаться поймать за хвост зверя космической и планетарной эволюции, пытаться предугадать возможные направления движения исторического потока, чтобы направить его в нужное нам русло. Мы должны понимать, что будет происходить, почему будет происходить и, главное, что мы будем должны делать. Мы должны отдавать себе отчет в том, что поставлено на кон в этой игре бытия, игре, начатой не нами, ведь в этом мире никто не выбирает ни себя, ни своего собственного существования. Сначала начинается игра, сначала появляется Гамлет и только потом гамлетовские вопросы – играть или не играть в эти дурацкие игры.

Мы уже давно выбрали ответ. И поскольку мы все-таки начали играть, постольку надо иметь мужество доводить игру до конца, а там – либо выигрыш, либо поражение. Все, что нам нужно сегодня – это попытаться заново осмыслить условия и принципы этой игры, понять, что мы в ней уже выиграли, что мы можем в ней выиграть еще, что мы можем приобрести в дальнейшем и что мы можем в ней потерять. Осмыслить – чтобы не проиграть. Никто не берется за игру «с надеждой на поражение», за игру берутся с надеждой на выигрыш. И мы можем выиграть.

Как говорил в свое время, вроде бы, Шарден, что же требуется как минимум, чтобы лежащий впереди нас путь мог быть назван открытым? Только одно, но это все - раскрыть до предела самих себя. Мы должны пересмотреть заново глубинные основы наших мировоззрений, глубинные основы самих себя, своей истории и своей культуры. Мы должны понять себя и на этой основе утвердить хоть какую-то ясность, некую общую цель и общее понимание, пронизывающее духовные миры всего множества людей, населяющих планету.

«Стратегия человечества» у Н.Н. Моисеева.

Ласло сказал о том, что перед нами стоит задача отыскать такие идеалы, которые могли бы на глобальном уровне выполнять функции, эквивалентные функциям местных и региональных мифов, религий и идеологий в здоровых общественных системах прошлого. Не то. Мы не нуждаемся ни в новых глобальных «мифах», ни в новой «мифологии», ни в новой «религии». Не нуждаемся, в каком-то смысле, и в новых «идеалах». Мы выросли из всего этого, и это хорошо. Нам нужна трезвая и глубокая оценка современной ситуации, оценка, проведенная на базе всего нашего практического и теоретического исторического опыта. На основе этой оценки и должна вырабатываться единая глобальная общечеловеческая стратегия. Не только стратегия выживания, но и стратегия развития, стратегия движения вперед. Для того, чтобы мы смогли сделать это, нам нужно забыть об эпохе «заката метанарраций». Нам нужно забыть о «номадологии»…

«Согласно постмодернистскому видению ситуации, номадологический способ мироинтерпретации отнюдь не является экзотической версией философского моделирования процессуальности, но, напротив, отвечает глубинным запросам культуры западного образца, «уставшей» от собственной ориентации на гештальтную жесткость» (Лиотар).

- Постмодерн уже давно не отвечает ни «глубинным запросам культуры западного образца», ни каким-либо вообще «запросам». Хотя это не исключает того, что постмодерн отвечает глубинным интересам «культуры западного образца» в ее современном, крайне специфическом, состоянии. Весьма, скажем так, своеобразным интересам.

…и о многом другом. Мы должны думать рационально и предельно широко. Нам необходимо добыть, вырвать у истории и мира новые «парадигмы бытия», и эти «парадигмы» должны иметь всеобщий, универсальный и объективный фундамент.

Кто мы? Кем стали? Где мы? Куда заброшены? Куда стремимся? Как и от чего освобождаемся? – Это Феодот. Что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться? – Это Кант. Все это классично и вечно. Потому что это – жизнь. Ортега-и-Гассет очень по-человечески, просто и прямо, говорил о том, что жизнь – это деятельность, устремленная вперед, жизнь – это необходимость решать, чем мы станем, чем мы можем и хотим стать. Жизнь – это движение от вопроса «кто мы?» к вопросу «кем мы должны пытаться стать?». История, наши внутричеловеческие отношения, объективный мир. Заплесневелые вечные вопросы еще пригодны для эксгумации. Они всегда пригодны для эксгумации. И сегодня настало как раз то время, когда мы должны эксгумировать их. Эксгумировать нас самих будет некому. Должны, если хотим оставаться людьми, должны, если хотим двигаться вперед и, значит, жить.