Надстроечная антропогенная зависимость


Надстроечную антропогенную зависимость можно разбить на три основные категории: 1) социальную идеологию, отражающую непосредственно экономический базис и классовые социально-экономические интересы экономически отчужденных слоев человечества; в этом случае морально-правовая, религиозная или философско-политическая мысль сковывает наше сознание по отношению к осмыслению и реализации уничтожения социально-экономического неравенства, что опосредствованно создает препятствия нашему дальнейшему историческому движению к универсальной свободе; 2) универсальную идеологию, представляющую собой отражение мира и осмысление нашего места в нем; сюда, в первую очередь, относятся высшие надстроечные формы сознания – философия и религия, и, понятно, что универсальная идеология имеет самое прямое отношение к нашей универсальной свободе; исторически сложившиеся общечеловеческие религиозные или философские установки неосознанно препятствуют преодолению, или, вернее, самой постановке, адекватной постановке, вопроса о преодолении универсальной зависимости; 3) общечеловеческие психологические «призраки рода» (табу на смерть, неверие в нашу большую космическую судьбу и т.п.).

В отличие от универсальной и базисной антропогенной зависимости, имеющих объективный характер (последняя, однако, уже лишена чистой объективности), для надстроечной зависимости характерна определяющая ее сущность субъективность, заключающая в себе элемент объективности только в той мере, в какой она содержит генетическое влияние своего «экономического» и универсального базиса. В своей надстроечной зависимости мы выступаем в качестве, так сказать, добровольных заключенных, мы сами возводим те стены и решетки, которые являются препятствиями для нашей духовной и универсальной эволюции.

Социальная идеология. Каждая надстройка, возникающая с новым базисом, служит психологическому и идейному (нормативному и сознательному) оформлению и укреплению этого базиса, а в отчужденных обществах, кроме того, и физическому сохранению классового господства во всех формах общественной жизни – экономической, социально-политической и идеологической. – Это закон.

Необходимо различать объективированные надстроечные институты власти (государство, армия т.д.) и, собственно, социальную идеологию. Последняя может «держать» общество не только непосредственно через систему образования – высшие учебные заведения, государственные и частные школы, - но и опосредствованно, через общие тенденции по видимости независимого интеллектуально-идеологического «рынка». Большинство участников интеллектуально-идеологической биржи, хотят они этого или нет, отражают и, чаще всего, играют на руку существующему «экономическому», базисному положению вещей. Социальная идеология среднекапиталистического общества – модерн (в философии, в религии, в искусстве); социальная идеология позднекапиталистического общества, мира ТНК и high technology – постмодерн (то же самое). И тот, и другой, в своих общих тенденциях, с одной стороны, отражает реальное положение дел в экономической жизни глобального общества, с другой - направлен, повторяем, - в общих тенденциях, на подавление идеологического сопротивления базисному status quo. Выражением политических позиций и для модерна, и для постмодерна является «либерализм». Приставка «нео» или «пост» в данном случае не имеет значения, как, впрочем, и приставка «пост» в «постмодерне». И тот, и другой, являются идеологией буржуазного общества на разных стадиях его развития.

Современная ситуация с глобальной социальной идеологией имеет один чрезвычайно интересный нюанс. В традиционном историческом материализме существует такой тезис: господствующей идеологией общества в определенный период его развития становится идеология экономически господствующего класса. Сегодня это так с некоторыми оговорками. Постмодерн – это идеология глобально господствующего класса, в состав которого в снятом виде входят представители национальных средних классов. Господствующей на нашей планете идеологией становится идеология национальных средних классов обществ, принадлежащих к верхушке планеты, обществ, составляющих в своей совокупности единый транснациональный господствующий класс. Эти средние классы национальных обществ не господствуют в своих собственных национальных обществах. Но планетарная идеология строится именно на основе идеологии этих средних национальных классов глобально господствующих обществ.

Реально господствующий, как в своих национальных рамках, так и в рамках всей планеты, крайне немногочисленный, класс держит общество не своей и, в общем, чуждой ему идеологией. Это очень опасный симптом. Такого никогда не было в истории. Господство идеологии низшего в общественной национальной иерархии класса полностью устраивает элиту. Она чувствует себя в полной безопасности. Но когда элита чувствует себя в полной безопасности под вопрос становится история как таковая.

Средний класс цивилизованных северных обществ полностью удовлетворен своим материальным существованием. Наш middle man жрет сытно и спит сладко,

Не считая кое-каких мелких кошмаров, навязанных существованием в мире экономикса.

…поэтому его идеология - постмодерн. Над всем этим стоит его собственная национальная элита и этой элите, а заодно и среднему классу, противостоит все планетарное остальное, которое полностью беззащитно, как физически, так и идеологически, поскольку в первом случае, ему, этому всему остальному, будем говорить прямо, противостоит NATO, во втором - постмодерн.

Универсальная идеология. Универсальный аспект надстроечной зависимости более глубинен. Универсальная идеология менее подвижна и не так сильно связана с конкретно-историческим базисом. Преемственность материальной и духовной культуры играет здесь большую роль, чем в социальной идеологии. Религиозные верования, например, уходят корнями далеко за пределы времен становления частной собственности. Но это не говорит о том, что высшие формы социального отражения, их универсальные составляющие части, не связаны с материальной культурой общества. Развивается материальная культура, меняется и религия. То же самое касается философской рефлексии. Например, послекантовские тенденции к деонтологизации, послекантовская антиметафизичность европейской философии, напрямую связана с нашим гигантским прорывом в области материальной культуры. Мир природы, который стал уходить от нас в реальной жизни, стал уходить и из философии. К концу ХХ века от мира остался «текст» и титул «означаемое». Если все, что мы совершаем в природе, связано с общественными условиями и экономическим базисом, то это тем более относится к развитию универсального сознания, отражению природы.

В первобытном обществе наша производительная деятельность непосредственно влияла на наше миросозерцание, миропонимание и мироощущение. В отчужденном обществе все это формируется не непосредственно производительной деятельностью, способом производства, а опосредованно, уже сложившейся на предыдущих этапах надстройкой.

Вообще, становление отчужденных общественных отношений сыграло немалую роль в судьбе нашей универсальной рефлексии. Общественным разделением труда был нарушен естественный мировоззренческий монизм нашей универсальной рефлексии. Распадение существовавшего ранее единства материального и духовного труда и самостоятельность духовного и «управленческого» труда по отношению к материальному и «исполнительному», привело к значительным изменениям в предшествующем отношении сознания к действительности. Это единство превратилось в определенную диссоциацию сознания и действительности, в их взаимное удаление и отчуждение, которое привело к «забвению» связей и зависимости духовного труда от материального, и, тем самым, к несознаванию материальных источников и мотивов мышления и даже к отрицанию зависимости мышления от действительности.

«Как в самой природе голова и руки принадлежат одному и тому же организму, так и в процессе труда соединяются умственный и физический труд. Впоследствии они разъединяются и доходят до враждебной противоположности».

Одновременно с этой диссоциацией сознание, которое до этого времени было непосредственно вплетено в материальную деятельность, начало удаляться от действительности и терять представление о своей связи с ней, развивать иллюзию своей независимости. Так становились философский идеализм и развитые формы религии.

Уход проблемы идеализма и материализма из современной философии также связан с развитием материальной культуры. Проблема идеализма и материализма рождена общественным производством, разделением труда в этом общественном производстве, и когда само общественное производство уходит на второй план, становится фоновым, фоновой становится и проблема идеализма и материализма. Постмодерн – это лучшее доказательство связи классических проблем философии с нашей большой исторической «экономической» жизнью. На второй план уходит индустрия, вместе с ней и классические проблемы философии.

Но элиминация классических проблем и вопросов философии из нашей рефлексии, связанная с историческим уходом индустрии, может быть двоякой. Мир остается, и остается таким же, как и был. Индустриальная эпоха подходит к концу, но мир все так же продолжает быть, и мы должны жить дальше в этом мире. Постмодерн упраздняет философию в ее классическом понимании как высшую форму надстроечного отражения природного мира индустриальной эпохи. За 150 лет до постмодерна то же самое сделал марксизм. Маркс…

Философия Маркса - это не «философия Маркса», и Маркс понимал это, говоря о том, что он кто угодно, только не марксист. Точно так же и Кант – не кантианец, философия Канта это не «философия Канта», Гегель – не гегельянец и т.д.

…тоже «упразднил» философию. Какова же разница между ребятами-марксистами и ребятами-постмодернистами? Разница между ними классическая. Марксизм - это диалектический и исторический материализм, постмодернизм – это метафизический (хаос над порядком, «ризома» над «корнем», «нелинейность» над «линейностью» и т.д.) субъективный идеализм и историческое ничто (постистория). После снятия диалектическим материализмом философии в ее классическом виде, снятия, являющегося развитием классической философии, остается гуманизм. После уничтожения постмодернизмом философии в ее любом виде остается полифония мертвого, разлагающегося философского тела.

Но мир продолжает вращаться, и от нашего отношения к нему, от нашего адекватного философского отражения мира зависит вся наша дальнейшая судьба. «Маркс и Энгельс», отталкиваясь от «Гегеля» набросали первоначальную, приблизительную картину диалектики материального мира и нашей собственной истории. Они открыли нам новые исторические горизонты и показали с чем вообще мы имеем дело. С материей, существующей по своим собственным, диалектическим («Гегель») законам, которая на определенном этапе эволюции порождает высокоорганизованные системы отражения – мир живого, частью которого являемся и мы. Наше историческое существование имеет свои закономерности, поскольку мы вышли из материи, «родились из «земли», и, существуя, живя, подчиняемся прежде всего законам материального существования. Мы производим условия собственного существования, и это в конце концов определяет все остальное в нашей жизни. Исторический материализм отвечает на вопрос «что такое наша история?». Наша история – это непрерывное развитие производительных сил, развитие материальной культуры, активная оборона против «тоталитарных скрижалей существования», путь к материальной свободе. Сегодня мы в тупике? – Значит мы прошли какой-то существенный отрезок своего исторического пути. Нам остается понять это, понять сопутствующие обстоятельства, и двигаться дальше. Однако на постмодерне, остатках идеалистической философии и современных религиозных раскладах далеко не уедешь.

Наше освобождение предполагает не только освобождение от внешнего рабства, но и от внутреннего рабства, от рабства у самих себя, рабства перед лицом своих собственных, часто кажущихся такими мудрыми, фикций. Касаются ли они наших собственных внутриродовых отношений или мира и нашего отношения к нему. Мы должны вести себя адекватно по отношению к миру нечеловеческого, и мы сможем это сделать, ничего не боясь и ни о чем не жалея, только имея адекватное этому миру представление о нем. Все то, что этому мешает, мы и называем антропогенной надстроечной зависимостью. Это наша духовная неразвитость, младенческие фобии, накопленные веками бородатые и глубокомысленные мудрости, наша животность, в конце концов. Каждый возраст имеет свою мудрость, и мудрость повзрослевшего, прошедшего свое духовное становление человечества – это не мудрость скулящей «твари божьей» или мудрость постмодерна, и, теперь это уже стало понятно, не мудрость слепой и неоправданной «гордыни» Человека, с не вызывающей сегодня ничего, кроме тошноты, большой буквы. Мы скоро вступим в возраст, который можно назвать возрастом повзрослевшего Христа. Христа, который понял, что в его глаза смотрит только синева пустых небес, который понял свое одиночество, который отказался от своих «небесных» иллюзий, но не отказался от своего духовного подвига и той цели, во имя которой он прошел через Голгофу отчужденного, ненавидящего самого себя человека. И то, через что прошел наш мифический сын человеческий, нам еще предстоит пройти в реальности. У нас впереди Голгофа неверия в самих себя, велико- и малодушных сомнений, искушение хлебами и постисторией, борьба с собственным фарисейством и законопослушничеством, с дешевой, но освященной традицией мудростью наших внешних и внутренних «духовных наставников и пастырей», борьба с собственным искаженным Христом-кумиром и страхом высоты. Потом будет великий и скромный полдень.

В свое время Бэкон завел речь об «идолах» («призраках») человеческого мышления. Хотелось бы сказать несколько слов.

Бэкон проводил различие между «призраками» врожденными и приобретенными. Врожденные «присущи природе самого разума», они воздействуют на интеллект «или в силу самих особенностей общей природы человеческого рода, или в силу индивидуальной природы каждого человека, или как результат слов, т.е. в силу особенностей самой природы общения. Первый вид мы обычно называем идолами рода, второй – идолами пещеры и третий – идолами площади». Приобретенные «призраки» «вселились в умы людей либо из мнений и учений философов, либо из превратных законов доказательств». Это «идолы театра». Фрэнсис стал поднимать эти проблемы в связи с разработкой методологии становившейся новой науки и нового для XVII столетия стиля научного мышления. Размышления Бэкона представляют достаточный интерес в контексте рассматриваемых здесь вопросов, и мы хотим бегло прокомментировать их.

«Призраки рода», по Бэкону, - это те препятствия познанию, которые «находят основание в самой природе человека, в племени или самом роде людей», т.е. определяются устройством и функционированием органов чувств и разума, механизмом эмоций и их воздействием на разум и чувства. Влияние этих «призраков» нашло выражение в попытках судить о природе «по аналогии с действиями и поступками человека».

- Назвав «призраками рода» все то, что препятствует нашему свободному отношению к миру, мы бы включили сюда, в первую очередь, нашу общеродовую психологическую «забитость» в отношении к смерти. «Табу на смерть» представляет собой фундаментальный психологический барьер в нашем сознании. Мы будем вертеться, как ужи на сковородке, лишь бы придумать что-нибудь такое, что оправдало бы наше бездействие в этом направлении, что сняло бы нашу ответственность перед самими собой в этом единственно чего-то стоящем вопросе. «Будь что будет, не хочу, мне страшно». От того, сможем ли мы преодолеть этот барьер, зависит наша судьба. Мы должны избавиться от этого «призрака» и относится к смерти адекватно, т.е. не возводить ее в абсолют и увидеть в ней то, чем она и является на самом деле. Смерть – это биологический феномен, игравший в прошлом определенную роль в процессе эволюции живого мира и ставший сегодня эволюционным атавизмом по отношению к разумному существованию, к нам, людям. Дальнейшая эволюция, через нашу сознательную и целенаправленную деятельность, должна привести к изживанию этого феномена из космического бытия.

Что касается попыток судить о природе «по аналогии с действиями и поступками человека», то понимание мира как эманирующего «логоса», понимание мира «чисто по Гегелю» или телеологизация мировых феноменов и процессов с какими-либо аксиологическими акцентами – это не адекватное миру миропонимание. Да, в мире есть «логос», есть «закономерности», есть «целесообразность», но мы должны понимать, что материя аксиологически пуста. Это важный момент. От этого зависит наше отношение к самим себе и понимание ответственности за свое существование.

«Призраки пещеры» - «суть заблуждения отдельного человека. Ведь у каждого помимо ошибок, свойственных роду человеческому, есть своя особая пещера, которая разбивает и искажает свет природы». «Они происходят от присущих индивиду душевных и физических свойств, они зависят от воспитания, привычек и случайных обстоятельств».

– Те особенности индивидуального мировосприятия, которые завязаны на индивидуальные «душевные и физические свойства» и зависят от «привычек и случайных обстоятельств» существенно второстепенны. Однако здесь Бэкона можно интерпретировать с точки зрения социально обусловленной (воспитание, образ жизни, «социальная пещера», исходная жизненная социальная обстановка) надстроечной зависимости конкретной индивидуальности, как социально-генетически принадлежащей к определенному слою общества, определенному общественному, сегодня планетарному, классу. На самом деле, класс есть ни что иное, как своя особая социальная пещера, рождение в которой существенно влияет на характер и направленность социальной лепки личности. Классовое сознание, ценностные и мировоззренческие приоритеты личности, обусловленные ее социальным генезисом в пределах какого-либо отчужденного слоя общества, и есть социальное пещерное сознание. Мы не говорим о том, что Бэкон имел в виду нечто подобное этому. Мы интерпретируем его в своих интересах.

Третьей разновидностью, по Бэкону, «врожденных», «призраков» являются «идолы площади». Со времени «лингвистического поворота» в модерновой философии столько сказано о языке и его роли и влиянии на «формирование», «существование», «искажение» и т.д. «того-то и того-то», что от этого всего просто тошнит. Поэтому дальше.

Приобретенные «призраки театра или теорий». - «Существуют, наконец, идолы, которые вселились в души людей из разных догматов философии, а также из превратных законов доказательств. Их мы называем идолами театра, ибо мы считаем, что, сколько есть принятых или изобретенных философских систем, столько поставлено и сыграно комедий, представляющих вымышленные и искусственные миры. Мы говорим это не только о философских системах, которые существуют сейчас или существовали некогда, так как сказки такого рода могли бы быть сложены и составлены во множестве; ведь вообще у весьма различных ошибок бывают почти одни и те же причины. При этом мы разумеем здесь не только общие философские учения, но и многочисленные начала и аксиомы наук, которые получили силу вследствие предания, веры и беззаботности».

- То, что сделали из философии модерн и постмодерн, иначе как театром, причем совершенно дешевым театром, не назовешь. Это относится как к ним самим, так и к их ретроспективному взгляду на историю философии. В известном смысле, можно упрекнуть и Бэкона в том, что кроме театра, «комедий и вымышленных, искусственных миров», он сам ничего не видит в предшествующей ему исторической мысли. Но, понятно, с чем и для чего в свое время боролся Фрэнсис и почему он был вынужден называть это театром мнений и теорий. Конечно, если в равной степени серьезно относится ко всему тому, что наговорено и поставлено на нашей философской сцене, мы ни придем ни к чему, попросту потеряемся в этом «нагромождении возможных вариантов», среди которых есть по-настоящему убийственные как для нашей мысли, так и для нашей свободы. Мы должны стараться адекватно отражать этот мир и не предаваться фантазиям или сценическим играм, и тем более не возводить эти игры в принцип. Мир не позволяет нам безнаказанно ломать комедии перед его лицом, мы жестоко заплатим за это – и это все.

Наше универсальное и социальное рабство, в известном смысле, покоится на нашем «самозаключении», освобождение от первого немыслимо без освобождения от второго, которое, во-первых, не дает нам возможности отчетливо поставить и оформить свои цели и притязания в отношении этого мира и, во-вторых, избавиться от собственных серьезных внутриродовых проблем. Надстроечная зависимость, существуя в нашем сознании, носит активный характер. Мы становимся бессознательными палачами собственной свободы, добровольными заключенными собственных универсальных иллюзий или искаженных отчуждением социально-политических взглядов. Мы сами умножаем и увековечиваем свое рабство, как социальное, так и универсальное. Антропогенная зависимость, с этой своей надстроечной стороны, это нечто замкнутое на себя - мы одновременно и палачи, и жертвы, и действующие субъекты, и объекты подчинения зависимости. Нет нужды говорить о том, что здесь выигрывающих не существует, - проигрывают все, и все это может плохо закончиться.