«Логос» и рефлексия


У отношения, у «идеального» много разных имен. Это связь, количественные соотношения, число, пропорция, симметрия, структура, свойство, которое проявляется только в отношении, схема, принцип, порядок, закономерность и закон, - весь набор категорий и понятий рефлексии, отражающей объективную рефлекцию, объективное идеальное, весь набор того, без чего, просим обратить внимание, немыслимо существование.

Вот что говорит неотомист Жильсон: «Если признать, что существует познание, то как должны быть устроены вещи, чтобы можно было объяснить, как мы их познаем? Первым условием возможности этого познания является то, что они, вещи, также в какой-то степени причастны к нематериальности. Если предположить, что вселенная чисто материальна и лишена всякого разумного начала, она, уже по определению, была бы непроницаемой для духа».

– Т.е. немыслимой. Да, Жильсон, если предположить, что вселенная «чисто материальна», что в ней нет отношений, то она «непроницаема» вообще ни для чего, ее просто нет.

Мир сотворен «умом», «нусом», «логосом», «идеей», отношением, существует потому, что в нем есть «ум», «логос», сущность, рефлекция – вот наша древнейшая и самая что ни на есть материалистическая мысль. Древнегреческая «форма» это и есть клубок отношений, внутренне присущих «вещи», клубок отношений, которые конструируют, собирают аморфный, «безмысленный», безотносительный материальный субстрат вот в эту «вещь», вот в эту систему. Гегель говорит, что «материя есть простое лишенное различий тождество, которое есть сущность, с определением – быть иным формы; поэтому она собственная основа или субстрат формы», и это совершенно равнозначно тому, что материя есть субстрат отношения; в каждом данном случае – данного отношения. Форма, как таковая, даже в ее только внешнем, самом наглядном представлении, форма, как внешнее очертание, наружный вид предмета, это уже отношение и соотношение линий, плоскостей и объемов, это уже некие пропорции, числовые соотношения и связи. Во внутреннем же своем проявлении форма это, в первую очередь структура, внутреннее строение, определенный и определяющий порядок предмета, его «схема»,

Показательно, что Кеплер видел в снежинке отражение «мировой гармонии». Снежинка как ничто другое обладает своеобразным «схематическим» видом, предельно наглядной пропорциональностью, структурностью и т.д. Она на самом деле похожа на воплощение «идеи» в ее чистом виде. В снежинке есть «ум». (Кантовский «схематизм рассудка»).

…«принцип», который есть не что иное как определенная совокупность имманентных предмету отношений, который, в общем, и есть сам предмет. Как же здесь не стать идеалистом?

А так, как не стал идеалистом умница Джордано Бруно. – «Формы не имеют бытия без материи, в которой они порождаются и разрушаются, из лона которой они исходят и в которое возвращаются. Поэтому материя, которая всегда остается той же самой и плодоносной, должна иметь главное преимущество быть познаваемой как субстанциальное начало, в качестве того, что есть и вечно пребывает. Все же формы в совокупности следует рассматривать лишь как различные расположения материи, которые уходят и приходят…» («Диалоги»).

«Тот, кто сказал, что ум находится, так же как в живых существах, и в природе и что он причина миропорядка и всего мироустройства, казался рассудительным по сравнению с необдуманными рассуждениями его предшественников» (Аристотель). Сказал это Анаксагор, и следствие из этого бесспорного факта «ума в природе» самое плачевное для этого «ума» – он и есть природа, он и есть природные объективные отношения – и ничего больше.

«Природа вещей, разумное…» (Гегель). – Природа «разумного», дурацкие, бессмысленные вещи и их отношения.

Весь наш родной «духовный» идеализм имеет научно-метафизические корни. Если в материалистической космологии (космогонии) процесс раскола первоначального «единого», индифферентного, рассматривается со стороны «наличного бытия», со стороны «вещей», систем, то в идеалистической космологии (космогонии) этот же процесс рассматривается со стороны «сущности», рефлекции, отношения (и здесь пока еще нет никакого, собственно, идеализма, поскольку сущность, отношения и объективная рефлекция еще никак не связывается с нашей собственной рефлексией). Когда в «ничто возникают», взятые для примера, три объекта, то вместе с этими объектами абсолютно синхронно возникают их собственные отношения и здесь совершенно справедливо можно сказать о том, что дифференциация «единого» заключается в возникновении отношений, в возникновении идеального, а не в возникновении материальных объектов.

Вот характерный пример с Плотином. – Булгаков: «(Плотин) тщательно освобождает понятие материи от всякой качественности ( - т.е., здесь, от «идеи», отношения), установляя тем самым ее алогическую ( = безрефлекционную, безотносительную) природу, противящуюся какому бы то ни было определению в понятиях ( - нет рефлекции, нет отношения (=нет существования) – невозможна и рефлексия). «Так как материя служит для всего, то сама она является бескачественной ( - т.е. безыдейной, безотносительной)». «Она не должна быть сложной ( - сложность – по определению слагание, отношение), но простой и единой в себе, ибо лишь так она будет пуста… от всего». «Она должна быть приспособленной ко всему, так же и к величине» ( - ко всей нашей «математике» - самой значительной из всех наук о чистых отношениях; и самой «идеальной»).

Математика представляет собой чистую «идеальную» и «идеалистическую» науку. Ее непосредственный и единственный предмет – количественные отношения, числа. Наши современные ученые удивляются «онтологизации математических понятий», удивляются тому, что «математические структуры субстанциализируются». Еще бы. «Посмотри на небо и землю, море и все, что на них, или сверху, сверкает, или внизу ползает, летает или плавает. Они имеют формы, потому что обладают числом; отними у них это, и они будут ничем. От чего, следовательно, они происходят, если не от числа? так как настолько им присуще бытие, насколько исчисляемость» (Августин). «Число» реально, так же как реально и все «идеальное», так же как реальны все объективные отношения, присущие объективному миру. Несколько цитат по теме.

«Говоря о реальности чисел, Кантор отмечал, что понимает это в двух смыслах. Эти два смысла являются определяющими и в отношении любых идей (или общих понятий). Числа можно рассматривать, с одной стороны, как существующие в нашем рассудке, со всеми их соответствующими свойствами, как в себе, так и по отношению к другим понятиям. Такую реальность чисел Кантор называет интрасубъективной или имманентной реальностью. Но, кроме того, числа можно рассматривать, поскольку они являются отображением «внешнего мира», поскольку они выражают числовую определенность природы и ее процессов».

«Связь имманентной и транзиентной реальности чисел и понятий служит базисом для существования науки вообще и математики в частности: «Эта связь обеих реальностей имеет свой собственный корень в единстве всего, к которому мы сами принадлежим. (- чистый «Гегель») Указание на эту связь имеет здесь целью вывести отсюда одно важное, на мой взгляд, следствие для математики, а именно, что последняя при развитии своих идей должна считаться единственно лишь с имманентной реальностью своих понятий и поэтому не обязана вовсе проверять также их транзиентную реальность».

«История математики показывает, что так никогда не было. Что связь математики и «жизни» гораздо теснее. Что все на первый взгляд столь далекие от эмпирии конструкции — и бесконечно малые дифференциалы Лейбница, и бесконечно удаленные точки Дезарга, и комплексные числа, и идеальные числа Куммера, и аппарат обобщенных функций, — были всегда либо прямым ответом на некоторые задачи «прикладной математики», либо создавались специально, чтобы осмыслить некоторые уже «созревшие» внутриматематические проблемы».

«Это по своему выраженное тождество мышления и бытия, как известно из истории философии, можно понимать разным образом. Как же понимает его Кантор? Он делает следующие пояснения…: «Это убеждение в основном совпадает как с принципами платоновской системы, так и с одной существенной чертой системы Спинозы». Для объяснения первого тезиса Кантор дает цитату из Целлеровской «Философии греков»: «Только познание при помощи понятий может доставлять (по Платону) истинное знание. Но поскольку нашим представлениям присуща истина — эту предпосылку Платон разделяет с другими (Парменид), — постольку предмету их должна быть присуща действительность, и наоборот. То, что можно познать, есть; того, чего нельзя познать, нет; и в той же мере, в какой нечто есть, оно и познаваемо». Что же касается Спинозы, то Кантор ссылается на теорему из «Этики»: «Порядок и связь идей суть те же, что и порядок и связь вещей» (Часть II. Теорема VII)».

- Спиноза на высоте в этой своей знаменитейшей «теореме». Вообще, как можно удивляться «непостижимой эффективности математики» в 1959 году, в том году, в котором Вигнер «так удачно» () произнес эти слова, после тысячелетнего развития нашей философии? Подтверждения тому, что наши ученые, в том числе и современнейшие «синергетики», элементарно философски безграмотны – на каждом шагу. Они удивляются таким вещам или провозглашают как некие мировоззренческие открытия такие вещи, которым при нормальной системе общего образования не должен удивляться даже школьник. Модерн и постмодерн убивают не только философию. Убивая, «деконструируя» философию прошлого, отказываясь от философской традиции, они убивают саму нашу образованность, они делают из философии нечто совершенно никчемное, то, на что даже в высших неспециализированных учебных заведениях можно уделить несколько смехотворных часов. А то, что в гуманитарных вузах философию изучают по полной программе, при общем повальном «состоянии постмодерна» ни на один грамм не делают это изучение менее смехотворным. А потом выпускники эти «вузов» носятся со своими абсолютно дешевыми философскими идеями, с такими идеями, которые настоящая философия давно переварила и забыла, носятся с ними и снова топчут то, о чем не имеют ни малейшего представления, причем, повторим, топчут не с каких-то новейших и сильнейших позиций, а с позиций, давно ушедших с философской сцены. Но пойди ты объясни им все это, если они вообще не понимают о чем идет речь, если классическая философия для них это набор «концептов-пугал», а в голове одна пресвятая постмодернистская троица «Деррида-Делез-Фуко». Естественно, в такой ситуации ученые сами, своими силами будут «выфилософствывать» в своих специальных областях все то, что было пройдено настоящей философией, в сторону которой в качестве «философии» они будут просто плеваться, глядя на современных им «философов»-постмодернистов.

Ситуация с признанием «субстанциальности» математики, кроме своей положительной, скажем так, антипозитивистской стороны, имеет и свою негативную сторону, сторону, которая оживляет дух «лебедя»-Платона в самом его философски неприличном виде. Началось все, похоже, с Гейзенберга, который в свое время взял на себя роль арбитра в древнем «поединке «Демокрита» с «Платоном», опираясь на достижения нашей квантовой физики. - «Мне думается, современная физика со всей определенностью решает вопрос в пользу Платона. Мельчайшие частицы материи в самом деле не физические объекты в обычном смысле слова, они суть формы, структуры или идеи в смысле Платона, о которых можно говорить однозначно только на языке математики. И Демокрит, и Платон надеялись с помощью мельчайших единиц материи приблизиться к «единому», к объединяющему принципу, которому подчиняется течение мировых событий. Платон был убежден, что такой принцип можно выразить и понять только в математической форме. Центральная проблема современной теоретической физики состоит в математической формулировке закона природы, определяющего поведение элементарных частиц… Можно было бы сформулировать единую теорию материи, - что значит квантовую теорию материи, - которая служила бы общим основанием всей физики. Пока же мы еще не знаем, достаточно ли для выражения этого объединяющего принципа тех математических форм, которые уже были предложены, или же их потребуется заменить еще более абстрактными формами. Но того знания об элементарных частицах, которым мы располагаем уже сегодня, безусловно, достаточно, чтобы сказать, каким должно быть главное содержание этого закона. Суть его должна состоять в описании небольшого числа фундаментальных свойств симметрии природы, эмпирически найденных несколько десятилетий назад, и, помимо свойств симметрии, закон этот должен заключать в себе принцип причинности, интерпретированный в смысле теории относительности. Важнейшими свойствами симметрии являются так называемая Лоренцова группа специальной теории относительности, содержащая важнейшие утверждения относительно пространства и времени, и так называемая изоспиновая группа, которая связана с электрическим зарядом элементарных частиц. Существуют и другие симметрии, но я не стану здесь говорить о них. Релятивистская причинность связана с Лоренцовой группой, но ее следует считать независимым принципом.

Эта ситуация сразу же напоминает нам симметричные тела, введенные Платоном для изображения основополагающих структур материи. Платоновские симметрии еще не были правильными, но Платон был прав, когда верил, что в средоточии природы, где речь идет о мельчайших единицах материи, мы находим в конечном счете математические симметрии».

- Все бы ничего, и при правильном понимании, в этой «победе Платона» нет ничего страшного. В конце концов, «математические симметрии» при желании мы могли бы найти где угодно и для этого не нужно забираться в сверхсовременные физические лаборатории. Но, воскрешая Платона, мы воскрешаем «Платона», и шансы на то, что Гейзенберг будет понят правильно, с учетом того, что он сам имеет в виду традиционно-идеалистический смысл своих собственных слов, минимальны. И уже позже мы слышим от «философствующих» ученых: «надо признать, что смыслы первичны по своей природе. Иными словами, необходимо согласиться с тем, что элементарные смыслы (не являющиеся еще текстами) заданы изначально. Здесь мы подходим очень близко к позиции Платона, кстати, сформулированной им недостаточно четко. Такой подход больше нельзя считать ненаучным – признаем же мы изначальную заданность фундаментальных физических констант, природа которых скорее ментальна, чем физична» () Курсивы – это смешное и плачевное.

При желании и определенном «ментальном усилии» и здесь можно увидеть что-то истинное, но «изначальная заданность фундаментальных физических констант» это уже самый страшный и безобразный «Платон». Гейзенберг не был понят правильно. Откуда бы.

«Она не имеет тела…, а в таком качестве и бесколичественна…, поскольку «количество есть форма», она есть «неопределенность».

- Здесь само недифференцированное «единое» выступает как материя. Плотин, несмотря на все его идеалистические выбрыкивания, именно материю делает первоначалом, которое «оплодотворяется духом», отношением, рефлекцией и, соответственно, теряет свою алогичность, становится доступным познанию, рефлексии, что полностью тождественно простому существованию, полностью тождественно просто «становится».

Впрочем, можно сказать, что это не совсем верно, поскольку Плотин городит достаточно сложные (и пустые) огороды: непосредственно оформляющим мир является «разум», «нус», вторая «по главности» «духовная сущность», над которой стоит еще Единое, понимаемое в смысле, отличном от того, о котором говорит здесь Булгаков. Но все это пустое.

У Беме разум является причиной того, что нечто существует. Без разума и первоначального раздвоения божественной сущности все было бы едино. Разум есть «разделитель» (понятно, что = «соединитель» и «относитель») и, как таковой, творец нечто.

Ср. Деррида: «Бытие всегда имело смысл, понималось или описывалось как таковое только при условии диссоциации, разъединения его на формы бытия». Ну естественно.

То же самое: первая дифференциация, «раскол» берется со стороны рефлекции, со стороны сущности и отношения.

Кроме этого, кроме простых и совершенно пустых объективных отношений, в природе имеют несчастье иметь место еще и закономерные объективные отношения, имеет несчастье иметь место такая «потрясающая вещь» как закон. И здесь мы по-настоящему начинаем сходить с ума и терять свой собственный разум от подобной «разумности» мира. – Дважды два - четыре, всегда и везде, - разве это не потрясающе, разве это не свидетельствует в пользу чрезвычайно «умного» и заботливого мира, или того, что (кто) стоит за этим, все-таки не очень заботливым миром? Планеты и звезды движутся «по формулам», мировые константы приобретают «ментальный» и, соответственно, «заданный» характер,

«Если природа числа ментальна, то как можно представить себе возникновение фундаментальных физических констант? Антропный принцип, возникший полтора десятилетия тому назад, – это прямой путь к признанию Универсального наблюдателя-участника» (). – «Антропный принцип» это вообще отдельный, тяжелый и пустой разговор. О нем чуть позже.

…зародыши и все живое вообще развиваются к своим собственным целям, все становится не просто так, все становится хорошо продуманным и обустроенным, и перед нами предстает мир-загадка, мировой магический шар, мир таинственного «логоса» и таинственной «софии», мир, имеющий свои, доступные, конечно же, только посвященным, большие тайны. Все это – пустое. Нелепая и дешевая гармония пустого шара, поделки нашего собственного обманувшегося духа.

Идеальное природы – это ее объективные отношения и ничего больше. Однако, уже у греков выводится аксиологически обратное следствие. Форма, «ум», отношения, становятся «душой» природы. Аристотель: «если принять то, что говорит Фемистий в своем комментарии на… трактат [«De Anima Mundi», «О мировой душе»], можно сделать вывод, что все существующее заключено в душе. Ибо он говорит, что формы есть сущее. Благодаря форме все есть то, что оно есть. И он добавляет, что именно душа сообщает формы материи: [придает материи разнообразные формы]». - Здесь и рождается идеализм, которого до этого не было и в помине. Сделать из формальных отношений, из отношения «душу», поскольку оно, отношение, нематериально, и еще дальше «дух» - вот это и есть настоящий идеализм, самое-самое его начало. Кроме этого, кто-то должен «думать мир».

«Все вещи суть умозаключения» (Гегель). И смех, и грех, и чистая правда.

«Мыслями мира» кто-то должен руководить, кто-то должен сводить их воедино и упорядочивать (хотя сами «мысли мира» это и есть его «порядок», его совершенно бессмысленная, аксиологически пустая, организованность и организация,

Блаватская: «нет такой вещи, как «мертвая» или «слепая» материя, ибо не существует «слепого» или «бессознательного» Закона», когда говорит, что «природа, физическая эволюционная Мощь, никогда не могла бы развить Разум сама по себе без содействия; она может создавать лишь «бессмысленные формы» и т.п.

Это ошибки, это те «теоретические заблуждения», которые ведут к самой настоящей и практической смерти. Нет ничего страшней и гибельней, чем видеть в своем «враге» своего друга и принимать чужое и чуждое, равнодушное, и потому чужое, за свое. Никогда и нигде не было «зрячих законов», никогда и нигде не было «небессмысленных форм» и, если угодно, никогда и нигде не было и нет ничего «сознательного», по крайней мере в том смысле, который имеет в виду Елена Павловна. Есть только «слепой и бессознательный» «закон», есть лишь «бессмысленные», аксиологически пустые «формы», есть только равнодушное универсальное тождество. Все это было, есть и «во веки веков» будет, в отличие от нас самих, от нашего собственного духа, от наших собственных человеческих отношений и всего того, что мы имеем исключительно благодаря себе.

…совершенно равная его простому существованию). Здесь начинается: «взаимное отношение, связь, движение и согласие частей нашего мира таково, что, кажется, их как бы оживляет и держит вместе одна душа, а гармония их, порядок и регулярный ход вещей указывает на то, что душой управляет дух, направляющий ее действия».

Беркли мало одной «души», он впихивает сюда еще и «дух». Надо полагать, дух того, кого модерн обозвал «Великим Администратором», вселенским управленцем, самым большим из всех самых больших «великих инквизиторов».

Здесь и «христос-логос», и «софия», и «мировая душа», и «вселенский разум», и «информационное поле», и «божественный план» и все, что угодно.

Как энтелехия мира, в своем космическом лике София есть мировая душа, т.е. начало, связующее и организующее мировую множественность» (Булгаков); «если по отношению к богу София – пассивно зачинающее лоно, «зеркало славы божией», то по отношению к миру это – строительница, созидающая мир, как плотник или зодчий складывает дом как образ обжитого и упорядоченного мира, огражденного стенами от безбрежных пространств хаоса. Христианство усваивает личностное понимание Софии. Ориген описывает ее как хотя и «бестелесное бытие многообразных мыслей, объемлющее логосы мирового целого», но в то же время как «одушевленное и как бы живое», «функцию единящей, связующей и организующей силы осуществляет мировая душа. Она есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная, живое единство идеальности и реальности, мыслимости и бытия» и пр., и пр., и пр., - громадные и необъятные горы «религиозно-мистически-философской» «мысли», поэзии и прозы, всего того, что до сих пор зарывает под собой, не дает подняться человеческому в нас самих, громадные горы всех этих «возвышенностей» и дешевых «духовных откровений» о «разуме вселенной», «одухотворенности мира» и пр., и пр. В современном постмодерновом мире вся эта плесень расцветает буйным цветом и ей плевать на все постмодернистские «деструкции» и «деконструкции», поскольку в этом мире всем плевать на всех – и это и есть постмодерн, это и есть реальная «деконструкция» человеческого в нас самих, того человеческого, которое заставляет нас быть ответственными за чистоту и строгость своей собственной мысли и своего собственного мировоззрения, заставляет нас понимать с чем мы имеем дело и чем все это может закончиться, заставляет нас ценить себя и поэтому быть серьезными. Все начиналось с простого отношения и этим простым отношением и закончиться, если мы не перестанем маяться дурью, если мы не осознаем, что мы одни, что мы один на один со всей слепой машиной бытия, которая не прощает, не может простить никому их роковые ошибки и наказывает не только, как говорил Бэкон, за невежество, но и за любые иллюзии в отношении ее самой.

Рефлексия. Остается, так сказать, техническая сторона проблемы. Фундаментальная мировая рефлекция, простые отношения добиологического мира претерпевают качественные изменения и возникает новый онтологический уровень существования, возникают сложные рефлективные системы, обладающие новым онтологическим статусом, способные к активной рефлекции и неиндифферентные к окружающей среде, выступающей по отношению к ним как иной онтологический уровень существования. Нижний порог этого качественного скачка в эволюционном развитии мировой рефлекции (поскольку мы рассматриваем «глобальную эволюцию» с этой стороны, со стороны эволюции мировой сущности) представлен возникновением, собственно, органических систем, начиная с первых органических молекул и простейших организмов, верхний – завершением биологической эволюции и возникновением следующего онтологического уровня существования – разумной жизни. В этом своем последнем качественном скачке рефлекция становится рефлексией, не только способностью отражать, но и способностью думать, осмысливать свое собственное отражение, отражать его самого.

Заметим, что вот эти уровни существования, или слои бытия, определяются именно по рефлекционным параметрам, т.е. определяются не со стороны бытия, а со стороны сущности. Усложнение, эволюционирование материальных систем это всегда повышение уровня их структурной, функциональной и т.п. организации, повышение и усложнение внутрисистемных отношений, повышение идеальности системы и усложнение ее сущности. Пользуясь безумной религиозной фразеологией, - здесь «возрастает» именно «дух».

Рассмотрение рефлективных свойств систем в качестве фундаментального критерия, определяющего принадлежность какой-либо системы к тому или иному онтологическому уровню, получило свое по-настоящему серьезное развитие в европейской метафизической философии со времен Лейбница. Лейбницевская «монада» - это оформленное, стабильное и единое «одно» как субъект представления, как активно отражающая мир система, в которой, – важнейший момент, - по словам Гегеля, воплощен «принцип рефлексии-в-себя», составляющий основное определение монады. Иерархия лейбницевских монад строится по «степеням восприятия», по принципу «отчетливости представлений» (в общем, - картезианский принцип) и восходит от совершенно «неясных и смутных» до полностью «отчетливых» «представлений» о бытии иного, других монад, того, что, собственно, составляет содержание этих представлений. «Низшие монады», развивающие лишь смутные, малые представления, по Лейбницу, образуют то, что обыкновенно называют материей. Этих низших монад существует бесконечное множество и они являются фундаментальными структурно-субстанциальными единицами бытия. Здесь Лейбниц возвращается к аристотелевскому пониманию субстанции как фундаментальной единичности, субстанциальной формы, неразложимых далее индивидуальностей, совокупность которых и составляет весь объем этого «лучшего из всех возможных миров», к пониманию, полностью противоположному тотализирующему монизму Спинозы. Хотя понятно, что эти две противоположных интерпретации субстанции – мы предпочитаем называть их «аристотелевской» и «спинозовской», - совершенно одинаковы. И там и здесь речь идет о «едином», об «одном», о «целом», о системе, и нет никакой разницы будем ли мы рассматривать «одно», систему, как «одно» из «многого» или как «все». «Одно» и есть «все», а «все» и есть «одно», и, кстати, именно поэтому Лейбниц говорил о том, что тот, кто полностью «знает» «одно», знает «все», и именно поэтому в любой монаде «репрезентируется» весь мир – она и есть весь мир (все это сохранено и потрясающе проработано у Гегеля, который, в общем, рассматривает субстанцию в спинозовском понимании). В этом плане отличие Лейбница от Аристотеля заключается в том, что лейбницевская субстанция, монада представляет собой не элемент бытия, а элемент сущности, элемент мировой рефлекции и вместе с лейбницевской монадой в европейскую философию врывается глубочайший гносеологический момент. Лейбниц – прямой немецкий предшественник Канта, «коперниканский переворот» которого на самом деле был не таким уж «коперниканским».

Как не был «коперниканским» переворот самого Коперника, как не бывает в принципе ничьих, никаких слишком «коперниканских» переворотов. На подобный героический подвиг, в своем радикальном отказе от традиции, способен только постмодерн. Но это - блеф.

Эти два немца и подняли роковую для европейской философии гносеологическую «деонтологизирующую» волну. Роковую, несмотря на то, что Гегель, как отменный философский волнорез, свел ее на нет, вобрав этот гносеологический девятый вал в свою философию, как вбирает в себя океан волны любой величины.

Характерно то, что монады выступают у Лейбница «истинными атомами природы» и «элементами вещей» и отличие Лейбница теперь уже от Демокрита и Эпикура состоит в том же, что и его отличие от Аристотеля. Если у атомистов-греков атом это прежде всего материальная структурная единица бытия, то у Лейбница «монада-атом» это прежде всего формальная структурная единица мировой сущности, которая в остальном обладает теми же характеристиками что и материальный, «бытийственный» атом - она едина и неделима, представляет собой нечто совершенно самостоятельное, завершенное внутри себя и т.д. Все то же самое за исключением одного и главного - это основная структурная единица сущности, мировой рефлекции, мировых отношений, а не мирового бытия. Поэтому главная деятельность монады и смысл ее жизни это «представление», рефлекция, причем, важнейший момент, не внешняя рефлекция как простое взаимодействие и внешнее отношение и соотношение, которыми обладают и древнегреческие атомы, а внутренняя рефлекция, рефлекция-в-себя. Поэтому монады Лейбница «духовны», являются «имматериальными сущностями», поэтому они являются «душами или существами, аналогичными душам», «духовными» субстанциями. Мы говорим: всегда и везде, где речь заходит о «душах», «духах» и прочей аксиологической мути, нужно искать рефлекцию, чистые отношения, сущность в ее гегелевском понимании. Лейбницевское «представление» это другое имя рефлекции, причем напрямую связанное с высшим проявлением рефлекции – с рефлексией, и его монады не делают ничего другого, кроме того как «представляют», он тщательно отгораживает их от всякого грубого взаимодействия друг с другом, они должны только «представлять», только отражать, только рефлектировать, в смысле, уже изгаженным «имением ввиду» именно рефлексии,

Лейбницевские монады насквозь гносеологичны, они «маленькие кантианцы», как говорит Фейербах.

…поскольку они изначально, по замыслу Лейбница, «духовны». Но сам этот замысел «духовности» монад родился у Лейбница именно потому, что в своих монадах он выражает рефлективную сторону существования, сущность мира, а не его бытие. И то, что у Лейбница всякая реальность связана с понятием монады так же неудивительно как то, что всякая реальность связана с понятием отношения, отражения и рефлекции, что всякая реальность связана с понятием сущности, что всякая система, в каком качестве мы ее ни будем рассматривать – в качестве ли некоего «единого» или в качестве некоего единства многих единых, - есть нечто рефлектирующее и рефлектированное – как внутренне, так и внешне.

Однако, лейбницевская монадология, если оставить в стороне ее ярко выраженный гилозоизм, это в первую очередь учение о биологических системах. Практически вся лейбницевская философия есть по существу философия жизни, в которой Лейбниц пытается раскрыть сущность биологических систем, эволюцию их перцепционных качеств, эволюцию мировой рефлекции как восхождение по ступеням и степеням «отчетливости представлений», заканчивающееся способностью к апперцепции - восхождением через «животную душу» к человеческому разуму, к рефлексии. Раскрыть все то, что позже у Шеллинга приняло вид и название «потенцирования», эволюционного движения от объективного ко все большей степени субъективности (у Шопенгауэра, наоборот, все это получает вид «объективации воли»).

Возникновение жизни на нашей планете и было первым, гигантским, даже не качественным, а сущностным скачком в развитии отношений объективного мира, в развитии «идеального». Простая, так сказать, линейная, чисто количественная и индифферентная к своему содержанию мировая рефлекция, простое взаимодействие «мертвых вещей»,

Которые мы обычно и склонны понимать как «объекты», в отличие от живых «субъектов» органического мира. Это, конечно, не так. Любая система есть субъект, любая система рефлектирована в себя (= имеет свои собственные внутренние отношения) и рефлектирована вовне (= внешние отношения системы). Вообще субъект всегда только один, - та система, которую мы сейчас рассматриваем как субъект, как отражающую, а не отражаемую систему, или та система, которая есть мы сами, или я сам – все остальное становится только объектами. Но понятно, что это такие же «объекты», как и «субъекты», - вообще, само собой, нет ни объектов, ни субъектов.

…«равнодушных», - это важно, поскольку здесь ключ ко всей телеологии, - к этому взаимодействию, в определенных, живых узлах материи, начинает качественно «закручиваться», превращаться в перцепцию, в восприятие, в некие «данные» об онтологически ином внешнем, в «информацию» в ее пока еще самом примитивном виде.

Все эти процессы связаны, в первую очередь, с повышением структурных и когерентных качеств эволюционирующих в «живое» систем. Первый момент, повышение структурного качества, получает свое выражение в усилении внутренней структурной неоднородности системы, в понижении уровня системной энтропии, второй момент, повышение когерентных качеств системы, выражается в повышении степени взаимодействия структурных элементов, степени их завязанности друг на друга, в степени внутреннего единства системы. Два этих момента суммируются в общем повышении организационного уровня системы. Если рассматривать все эти эволюционные процессы со стороны рефлекции, то получаем следующее. Само повышение структурной сложности системы приводит к повышению ее внутренней рефлективности – здесь усложняются структурные соотношения элементов системы, усложняется ее «схема», повышается степень ее «идеальности», которая, в общем эквивалентна сложности системы, как таковой. Но главнейшим, определяющим всю сущность происходящего моментом, является именно вторая сторона процесса: одновременное повышение когерентных качеств системы. Система не только становится все более рефлектированной в себе, не только все более сложной, но и все более рефлектированной в себя, все более единой в своей сложности. Внутрисистемные отношения и соотношения, внутрисистемная рефлекция не только усложняется, но и сворачивается во все более плотный, единый клубок, в самостоятельное, автономное, существующее своей собственной жизнью «живое», определенную сложную сущность, которую со стороны общей мировой рефлекции можно рассматривать как качественный рефлективный узел, как интенсификацию мирового «рефлективного количества» в определенной пространственной области, как более мощный по сравнению с всеобщей мировой «размазанной» сущностью клубок отношений, иное рефлективное качество.

Но это только внутренняя сторона дела. Внешняя рефлекция живой системы, как следствие, претерпевает такие же качественные изменения, и здесь на сцене появляется фактор, который решает все. Живая система заинтересована в сохранении самой себя. Вообще, можно сказать, что вот эта заинтересованность в сохранении собственного существования и есть жизнь (поэтому смерть являлась двигателем эволюции). Высокоорганизованная система обладает более высоким онтологическим статусом по сравнению с окружающими ее, фундаментальными, бытием (сущее) и сущностью (рефлекция) и ее собственное существование, ее жизнь, ничем не отлична от постоянного противостояния внешнему, инородному, фундаментальному и абсолютно тотальному онтологическому морю иного. Благодаря этому противостоянию внешняя рефлекция живой системы должна носить качественно иной характер, чем внешняя рефлекция индифферентной к своему внешнему…

Индифферентной, поскольку внешнее полностью онтологически однородно с ней самой. В известном смысле, здесь вообще нет внешнего.

…«мертвой», простой системы, что и происходит реально. Внешняя рефлекция становится перцепцией, становится «сбором данных» о внешнем мире, сбором данных, который является условием и залогом продолжения существования живой системы в своем онтологическом статусе, продолжения ее жизни. Естественно, усложнение внутренней организации системы (структурная сложность + когерентность) не предшествует изменению характера ее внешней рефлекции, а все эти процессы протекают совершенно синхронно, однако перцепция, как таковая, уже должна основываться на высоких организационных качествах системы, на ее способности к перцепции. Дальше идет, собственно, биологическая эволюция. В первую очередь эволюция и совершенствование самих перцепционных механизмов наряду со все более высокой степенью их централизации…

У устаревшего метафизика Лейбница все это есть, но пора закрывать тему и мы не будем тянуть резину бесконечным цитированием «древних». Хочется сказать одно - в нашей метафизической философии, которая была завершена Гегелем, были поставлены, обозначены и, в общем, решены все фундаментальные проблемы и вопросы, касающиеся всего фундаментального в этом мире. Наши философы давно «объяснили мир», и то, что уточняющиеся данные науки и само ее развитие приводят к изменению мировоззренческой фразеологии, к каким-то второстепенным изменениям в расстановке акцентов и т.д. – это все само второстепенно и ничего не значит. Наши философы жили и философствовали не зря, они вырвали у мира все его фундаментальные истины, но нужно уметь видеть это, видеть величие наших предков и величие нашей настоящей философии, какой бы «наивной» она ни казалась нам сегодняшним. Мы сами наивны. И глупы.

Это в той ситуации, когда мы должны быть «умнее», мудрее и серьезнее своих мудрых и серьезных предшественников, в той ситуации, когда ставки предельно высоки, в той ситуации, когда решается наша судьба.

… – банальное совершенствование рецепторов и нервной системы в целом, в процессе которого параллельно совершенствовалось то, что позже стало фундаментом нового эволюционного скачка, приведшего к возникновению нового онтологического уровня существования – головной мозг.

Все эти процессы нас интересуют, в первую очередь, с точки зрения судьбы рефлекции, с точки зрения преобразования совершенно пустого мирового «логоса», объективных мировых отношений в наш собственный «разум», в нашу собственную «разумность» и «логичность». Возникновение высокоорганизованных живых систем уже само по себе означает степенной скачок в развитии объективной мировой рефлекции. Внутренние связи и отношения в этих системах уже сами по себе, без учета особенностей внешней рефлекции, есть шаг вперед, ступень на пути к превращению рефлекции в рефлексию, но дальше судьба мирового «логоса» неразрывно связана и с внешней и с внутренней рефлекцией, неотделимыми одна от другой.

Весь процесс этой трансформации рефлекции в рефлексию имеет две стороны. Первая сторона – это повышение качества внешней рефлекции, постоянное углубление и расширение ее содержания, увеличение «отчетливости представления», по Лейбницу, все более тщательный сбор все большего объема информации о внешнем мире, о внешних, объективных с точки зрения рассматриваемой системы, мировых связях и отношениях. Вторая сторона – повышение качества обработки рефлективных данных, данных внешней рефлекции, перцепции. Для того, чтобы жить и выжить в объективном, система должна «чувствовать», «видеть», «слышать» и т.д., то, что происходит в нем, по крайней мере, в его ближайших на данный момент областях.

Вот замечательный и глубочайший «детский» вопрос - почему голова спереди? (Дети, эти настырные почемучки, очень часто задают потрясающие, глубочайшие, истинно философские вопросы. Греки говорили, что философия начинается с удивления и восторга перед простейшими вещами, а ведь это чисто детское, отличнейшее качество – удивляться простейшему. С этого начинается философия, и, к сожалению, на этом, на детстве, она в большинстве случаев и заканчивается). – Потому что «перед» - это основное направление движения. Когда безобразный, аморфный кусок первобытного живого ползет в какой-нибудь первобытной грязи в поисках пищи, делом первостепенной важности, делом жизни и смерти становится обладание специфическими встречными рецепторами именно на этом участке тела – на том, который в первую очередь обращен непосредственно в сторону движения. У позднейших организмов здесь и глаза, и ноздри, и уши, и все остальное.

Вообще, способность к автономному движению является одной из определяющих характеристик жизни. Как ни странно, именно на движении тела, на усложнении и разнообразии его форм и «степеней свободы» основывалось развитие головного мозга. Например, человеческая рука, кисть и пальцы, обладает высочайшей степенью свободы движений, - сравните ее, например, с копытом или с собачьей лапой, и самое поразительное здесь в том, что это напрямую связано с развитием головного мозга. Кстати, когда наши дети интенсивно двигаются, прыгают, скачут и т.д. у них идет, так сказать «шлифовка» мозга - точность, отточенность, ловкость движений имеет прямое отношение к развитию мозга в детский период жизни.

Собственно, способность ко всем этим делам и есть перцепция. Чем навороченней механизм связей с внешним миром, тем больше система знает о нем, тем отчетливей и яснее система «видит» внешние, объективные отношения и связи вещей, их «идеальное»,

Лейбниц: «Чувства доставляют нам мысли в смутном виде»; «Смесь смутных представлений – вот что представляют собой чувства, вот что такое материя. Ибо эти смутные мысли обусловлены теми отношениями, в которых находятся между собой все вещи как во времени, так и пространстве». – Чувства, представления, мысли, отношения – все по видимости свалено в бредовую кучу философствующим в пьяном виде Лейбницем. Но здесь все один к одному.

Не можем удержаться: «Если монада имеет органы, так приспособленные, что посредством их достигается большая рельефность и отчетливость в получаемых впечатлениях и, следовательно, в восприятиях, воспроизводящих эти впечатления… то это может повести к возникновению чувства (sentiment), т.е. восприятия, сопровождаемого памятью».

– Философ Лейбниц насквозь видит всю биологическую эволюцию задолго до каких-либо более менее внятных достижений биологии. Само собой, без конкретных открытий биологической науки слова философа Лейбница мало что значат, но тем не менее.

…тем больше ее шансы на выживание.

Вторая сторона – повышение качества обработки рефлективных данных, данных внешней рефлекции, перцепции. Здесь мало иметь только высококачественную перцепцию, мало быть навороченным со своей внешней стороны идиотом, мало только «видеть», пусть и в большом разрешении, необходимо еще и уметь обрабатывать данные этой отличной перцепции, а это уже дорога к мышлению, непосредственно к рефлексии. Информация о внешнем, данные внешней рефлекции об объективных отношениях и связях мира, должны собираться в кучку, обрабатываться, и на их основе должна вырабатываться определенная линия поведения системы, составляться уместная в данных обстоятельствах «инструкция по выживанию». Качество перцепции и централизация и обработка данных этой перцепции реально, в процессе эволюции, идут в одной связке. Чем отчетливей система видит мир, тем лучше, с большей степенью эффективности она может пользоваться эти отчетливым видением. Уровень достигнутой сложности системы обеспечивает одновременно и то, и другое.

Другой стороной этого процесса повышения качества перцепции, централизации собранных данных и их обработки, является воссоздание, новое рождение мира во внутренней рефлекции живой системы и, тем самым, на финишной прямой биологической эволюции, окончательное замыкание объективной рефлекции на саму себя – это и есть сознание, или, пользуясь термином времен Декарта и Лейбница, апперцепция. Ее онтологический смысл в том, что мировая рефлекция, сущность мира, его отношения, его «идеальное» начинает не только «видеть» само себя, но и относиться к самому себе, появляется отношение к отношению, своего рода вторичное идеальное, идеальное в квадрате. Над обычной для живого мира перцепцией, достигшей своего высшего качества, надстраивается полностью завершенный механизм обработки данных этой перцепции и их использования в своих собственных целях.

Вообще, процесс «сворачивания» мировой рефлекции до степени сознания можно сравнить с положением дел в космосе в сфере бытия. Любой космический объект, любое объективное качество мира обладает неким самодовлением, любое качество мира обладает стопроцентной кривизной собственного внутреннего пространства, но все качества мира отличаются друг от друга мощностью, интенсивностью этой пространственно-временной кривизны, которая достигает своей высшей точки во фридмановской вселенной. То же самое, но в отношении рефлекции, можно сказать и о биологических системах, о биологических рефлективных качествах. Любая биологическая система полностью замкнута на себя, на все сто искривляет мировое «рефлективное пространство», но эти системы отличаются друг от друга по мощности, по интенсивности этого рефлективного искривления, и человек в сущности становится тем же самым, что и вселенная в универсальном бытии – мировая рефлекция, объективные отношения мира сворачиваются в нас до «фридмановской», критической, степени, и в этом сворачивании оборачиваются сами на себя, становятся рефлекцией в квадрате, сознанием, апперцепцией.

В такой аналогии неорганический мир в сущности становится тем же самым, чем является вакуум и поле в бытии самого неорганического мира – непрерывностью, чистым количеством, континуумом, который «сворачивается» в качественные, дискретные узлы. Здесь все отношения «мертвых» мировых объектов выступают как рефлективная непрерывность, рефлективное «чистое количество», или, если угодно, «евклидовое», неискривленное рефлективное пространство, простая, линейная «идеальность» без каких-либо попыток интенсифицироваться, замкнуться на себя, согнуться в рефлективную дугу.

Несмотря на то, что все это лирика, эта аналогия очень удобна, по крайней мере мы не видим других способов как-то наглядно показать, о чем вообще идет речь. Хотя, впрочем, лирики здесь не так уж и много, поскольку все – одно и то же. Гегель универсален, и все его учение о бытии можно перевести в плоскость сущности, сохранив всю «бытийственную» фразеологию и все понятия, входящие, по замыслу Гегеля, в сферу бытия - качество, количество, «одно», «многое» и пр.

Все одно и то же, и в философии, по существу, всегда и везде речь шла об одном и том же. Здесь главное – понять о чем. Это самое трудное в философии – понять о чем вообще идет речь. Можно знать на зубок всю философию Канта, свободно оперировать всеми ее понятиями, спорить о ней, писать диссертации… и вообще не понимать о чем здесь идет речь. Есть такой удивительный феномен, и он повален. Философия не дается «умным», философия дается тем, кто любит ее. Поэтому так мало философов среди профессиональных философов. Она любит детей и дураков.

Понятно, что мышление, как таковое, есть нечто отличное от сознания, но сознание является базисом мышления, которое представляет из себя не что иное как техническую способность работы (анализа, синтеза, абстрагирования, индукции и дедукции и пр.) с данными в сознании данными внешней рефлекции. Мышление, как таковое, рассудок, вместе с его психофизиологической основой, это уже второстепенная, техническая сторона дела. Мы вскрыли, открыли для себя объективные отношения мира уже в сознании и теперь остается только работать с ними, прояснять для себя «смыслы» этих отношений. Как можно большего объема отношений.

Объективные отношения мира могут быть выражены в неких условных числовых соотношениях, пропорциях, символических «формулах», «законах» и т.д.,

«…прав де Мэстр, называя закон тяготения просто словом, заменившим «неизвестную вещь» (Блаватская).

Да, де Мэстр прав в том, что «закон тяготения» это просто два слова. Только эти два слова ничего не «заменяют», а попросту «означают» хорошо известную нам вещь, известную задолго до того, как у нас появилась наука и даже сами слова. Все, что на самом деле хочет сделать здесь Блаватская – это снять аксиологическую мантию с этого словосочетания. Это правильно, но Елена Петровна хочет сделать это для того, чтобы унизить нашу науку. Вот вы, мол, открыли нечто в природе и думаете, что вы открыли некий аксиологически пышный «закон тяготения», но на самом деле это просто два слова, за которыми стоит нечто неизвестное. Это указание на «нечто неизвестное» и есть шаманство Блаватской. Там не «неизвестное», а аксиологически пустое.

…и наш рассудок должен выражать их во всех этих чисто условных штуковинах, иначе он бесполезен, как бесполезно в этом случае и наше сознание и наша продвинутая перцепция. Он должен работать на наши, в первую очередь, что совершенно естественно, биологические интересы, на интересы нашего биологического базиса, поскольку биологическое изначально эволюционировало в сторону «рассудка» ради своих собственных шкурных интересов. Поэтому, кстати, рассудок (наука) и считается традиционно чем-то низшим, а дебильное «созерцание» и «чистое умозрение» чем-то достойным «настоящих мудрецов».

Зачем нужно «познавать»? Почему мы не знаем о мире, об его отношениях все и сразу, если мы и есть эти отношения в концентрированном виде? Почему мы не знаем все «законы мира» непосредственно? – Мы их знаем непосредственно. Но к нашему великому огорчению «знать непосредственно» и не знать вообще - одно и то же. «Непосредственное есть ничто» (Гегель). Знать «все и сразу» это и значит не знать ничего, это и значит просто и непосредственно «видеть», просто и непосредственно быть. В «Логике» Гегель прямо говорит о том, что эмпирическое, чувственное сознание это и есть настоящее, непосредственное знание (страннейший вывод для ужасного «рационалиста», «панлогиста» и вообще «идеалиста», не правда ли?). «Исходя из… определения чистого знания, …не надо делать ничего другого, как рассматривать или, вернее, отстранив всякие размышления, всякие мнения, …лишь воспринимать то, что имеется налицо». Непосредственно, просто «созерцать», а «простая непосредственность… есть чистое бытие».

Очень характерно для Гегеля то, что «абсолютное знание» как результат всего того познавательного движения, которое лежит между чистым знанием как основанием, исходной точкой, и, собственно, итоговым абсолютным знанием, выступает как возвращение в свое основание, как простое существование в чувственном мире.

Для того, чтобы «знать и понимать», для того, чтобы пользоваться своими знаниями и пониманиями, мы должны каким-то образом обозначать свои знания, мы должны фиксировать их и сводить воедино, причем не в эпистемологическом, а в онто-гносеологическом смысле. Если мы обозначили «одно» странной закорючкой «1», «множество» еще более странной закорючкой «∑», «массу» - «m», а «скорость» - «с», то мы «на веки вечные» становимся повязаны этими обозначениями, мы создали «науку», и теперь, когда мы видим какой-либо феномен, мы спрашиваем себя: «а что это - ∑ или 3? а может быть А или E=mc2? А как это соотносится с ρ = m/v? и т.д.». Это и есть познание. Потом мы пользуемся всем этим, когда, например, рассчитываем нагрузки на несущие части конструкций, когда плавим металл, когда лечим себя, гоним самогон и пр. Любой феномен должен быть обозначен и назван для того, чтобы мы могли прослеживать связи, рефлективную жизнь этого феномена среди других феноменов объективного мира. Но само собой, сами по себе все эти формулы ничего не значат. Это странные и диковинные закорючки, в которых копошатся еще более странные и диковинные, но чудовищно нужные нам люди – наши ученые; закорючки и все. «Константы», «поразительная продуманность и согласованность мировых констант»… Какие «константы»? какая «продуманность и согласованность»? Все есть так, как есть – никак. «Мир держится на «константах», или «константы» существуют в мире?» - вот вопрос вопросов. На такой глобальный вопрос необходимо найти действительно достойный ответ, и любой достойный дурак не будет долго шарить по карманам в поисках ответа: «какие, к чертовой матери, константы? какой мир?». Это достойный ответ, и это правильный ответ. Его правоту подтвердит любой знающий человек – от Гегеля до какого-нибудь скромного тибетского отшельника, который знает о дутости всякого глобального «ума», глобального мышления и таких же размышлений.

Рассудок, наряду с сознанием и рассудочным мышлением, с тем, что называют «умом», а в религиозной и идеалистической традиции «душой», на самом деле не является наивысшим достижением эволюции. Далее следует то, что мы, собственно, и предпочитаем называть рефлексией – самосознание и разум, или, пользуясь, в общем, при правильном употреблении и понимании, неплохими древними словечками (традиционная тройная связка «тело – душа - дух») – «дух».

Самосознание и разум – это и есть рефлексия, конечный пункт эволюции объективных мировых отношений, рефлекции. Если сохранить за рассудочным, сознательным уровнем название апперцепции, - которое полностью выражает аксиологическую суть этого уровня, поскольку здесь подчеркивается прямая связь и преемственность с простой, «пустой и бестолковой», биологической перцепцией, - то в самом общем виде вся цепочка эволюции мировой сущности будет выглядеть как движение от объективной мировой рефлекции к перцепции, затем к апперцепции, и затем к рефлексии. «Духовность» же нашего самосознания и разума заключается в том, что сии вещи есть не что иное как наше отношение уже не к миру, как в случае с апперцепцией, а к нам самим. Это кульминационный пункт развития мировых отношений. Система, которую эволюция вынесла на самую переднюю линию бытия, начинает мыслить о самой себе. Здесь отношение реально становится чистым отношением, становится «кругом без радиуса», в котором уже «ничто ни к чему не относится», в котором остается единственное отношение точки к самой себе. И это рефлексивное отношение к себе получает свое выражение в чудовищной, глубинной мысли «обо всем». Самосознанию и рефлексии есть дело до всего, не «несмотря» на отношение только к самому себе, а именно в силу этого эгоцентричного отношения, и здесь в рефлексивный прицел попадает все – и мировое бытие и мировая сущность, и «смысл жизни», и апперцепция, и все остальное.

Это и есть наша философия, которая на самом деле «выше» науки ровно настолько, насколько самосознание «выше» сознания, разум «выше» рассудка, а «дух» «выше» «души».

Здесь перекрещиваются два фактора. С одной стороны, поскольку нам есть дело до самих себя, нам должно быть дело до всего, с другой стороны, наш разум и наше самосознание не принадлежат нам - все это явилось результатом эволюции самого мира, и наша рефлексия есть лишь глубинное осознание миром самого себя, его самосознание, самопознание и рефлексия. Это старая-престарая философская мысль. Вообще этот второй фактор, так сказать изначально перевешивает в свою сторону, поскольку у нас нет ничего «своего», и даже наша собственная рефлексия, по большому счету, нам не принадлежит – по большому счету, это, на самом деле, всего лишь высшее отношение мира к самому себе - и ничего больше. Нам принадлежат только наши собственные отношения между собой, друг с другом и друг к другу, наша жизнь в своем собственном, самодостаточном единстве, единстве, которое по отношению к нам выступает в виде таких смешных и затасканных понятий, как любовь и дружба. Но это, собственно, уже отдельный разговор, это проблемы гуманизма, а не гуманистического мировоззрения, которое мы и пытаемся родить на этом философском отрезке пути.

Далее >>>