В человеке, в личности, два рассмотренных выше начала составляют, должны составлять, единое целое, две стороны нашего цельного, и в силу известной противоположности этих начал, противоречивого духа. Не существует человека без противоречия, не бывает непротиворечивой личности.

Мы всегда живем в двух направлениях - в направлении людей и в направлении мира. Наша собственная противоречивая сущность выступает в виде противоречивого, одновременно и такого и противоположного, отношения к людям и миру.

Я и общество. Мы просим вас забыть о глубокомысленных противоречиях между «мной», как индивидуальностью, и обществом (тем более каким-то «государством»), о каких-то проблемах какого-то подчинения какого-то индивидуального какому-то общественному или каких-то приоритетов каких-то интересов над какими-то интересами, о тех противоречиях, которые валяются и тухнут на поверхности отчужденного общества. Мы будем говорить о совсем другом. О простом. Главное противоречие здесь просто до безобразия: я вас всех люблю и я вас всех ненавижу, уроды. Вы умнички, вы изумительные существа, я не представляю себе жизни без вас, без вас меня нет, без вас я сгнию, как последняя падаль в своем «гордом одиночестве», жизнь без вас и смерть для меня – одно и то же. – Вы ослы и свиньи, мне осточертели ваши посконные рыла, пошли вы все на …, я лучше сам сдохну, чем буду дышать с вами одним воздухом; кто сказал, что я и вы – одно и тоже? дайте мне сюда эту суку, я ему покажу, что такое настоящий гуманизм. - Ну и тому подобное, всем известное, что способно выскочить из нас в таком бодром состоянии духа.

Что касается первой стороны этого противоречия, то здесь все понятно. Естественное чувство единства с другими людьми, а на уровне личности – осознание этого единства, - вот то, что заставляет нас, хотя бы иногда, любить ближних и дальних, изумляться им, радоваться тому, что люди есть, и своему собственному существованию среди людей. Хотя часто для того, чтобы понять, что значат люди для людей, каждому из нас необходимо пройти, вынести на себе свои собственные «сто лет одиночества», одиночества, которое обладает потрясающей воспитательной силой в этом отношении. Лет 15 в одиночной социальной камере - и вы поймете, почему вы «должны» любить людей, поймете, что без этих уродов никакая игра не стоит свеч, а это – начало личности. Это настоящая панацея от самой лютой мизантропии.

Одиночество в его предельном понимании попросту невыносимо. Социально или психологически отчужденный от современного ему общества человек еще может найти выход в коммуникации с прошлым (книги и т.д.), в коммуникации с вещами, сделанными людьми, но абсолютное одиночество – это смерть для человека. Когда ты понимаешь, что сидишь абсолютно голый на абсолютно мертвом острове, а вокруг бесконечный океан отсутствия человечества, тебе остается одно – лечь и умереть.

Считается, что в наших «исправительных учреждениях» люди изолируются от общества. Это далеко не так. Другие заключенные, книга в камере, охранники, сами решетки на окнах и пр. – это присутствие человечества, это возможность коммуникации с человеческим. Кстати, что такое «лишение свободы»? Это лишение возможности неограниченной коммуникации, лишение возможности полноценно существовать в связях с другими.

Это положительная сторона данного противоречия. Отрицательной стороной его является отторжение других, чувство абсолютной разнородности с людьми, раздражение, ненависть и злоба к себе подобным. В этой отрицательной стороне есть несколько разных аспектов. Во-первых, отчуждение. Я действительно существо, совершенно отличное от вас, я не вижу в вас себя, я не вижу в вас людей, и одно это дает мне повод и санкцию на какое угодно рычание и плевки в вашу сторону. Вы – объективное, чужое, находящееся по ту сторону меня, а я – человек, и моя злоба к вам становится любовью к человеку, т.е., в данном случае, к себе. Но ясно, что здесь в многочисленных обратных движениях (сколько людей, столько и этих обратных движений) я сам становлюсь чем-то объективным, мое собственное человеческое рычание плавно переходит в звериное, и все человеческие отношения превращаются в сосуществование борющегося за место под социальным солнцем зверья. Второй момент. В такой обстановке личность, внутренне не отчужденный от человечества человек, сам становится подвластным ненависти и отторжению общества. Но личность отталкивает здесь от себя само отчуждение, она не терпит его в самой себе, и ненависть к людям становится ненавистью к отчуждению, неприятием отчужденного, следовательно, животного состояния людей. Здесь личность представляет собой человечество, ужасающееся своей собственной объективации, и тогда духовность проявляется не как духовность противостояния людям, а как духовность противостояния тому, что противостоит людям в их собственных отношениях. Фундаментом здесь является ненависть, неприятие отчуждение, отторжение отторжения, в котором и рождается единство. Мы вас любим, наши дорогие, и поэтому мы будем вас бить, выбивать из вас всю дурь с такой ненавистью к этой дури в вас, на какую только способны. Живя поганой звериной жизнью вы плюете в наши души, вы плюете сами в себя, потому что душа наши – это вы, и мы будем делать все для того, чтобы она была красива и человечна. И какое нам дело до того, хотите ли вы быть людьми или нет. Вы – это мы, и вы у нас станете людьми. Мы не можем все время оставаться свиньями. Даже ради вас.

В неотчужденном, нормальном, человеческом, обществе никто не будет беспрестанно «лобызаться» друг с другом. Это так же смешно и нелепо, как «лобызание» с самим собой. Для того, чтобы быть людьми, мы нуждаемся в одиночестве, точно так же и ровно столько же, сколько и в общении. Осмысление себя и других невозможно в толкотне и суете. Перебор в коммуникации также негативен, как и недобор, а возможно еще и хуже. Человек должен, хотя бы иногда, но желательно чаще, оставаться наедине с собой. Только тогда мы и можем понять, что такое «я» и что такое люди для нас.

Ну, и «конфликты», само собой. Человек, в известном смысле, невозможен без конфликта. Конфликтов нет только в мертвом обществе, в трупе. Но нужно отличать внутренние конфликты человеческого общества, личности, от звериных, объективированных, завязанных в конечном счете на драку за жизненные ресурсы (в самом широченном понимании) конфликтов. Борьба научных идей, борьба взглядов на тот или иной конкретный ход человечества в той или иной конкретной ситуации, даже личные конфликты – все это обязательно будет, все это должно быть, но, повторяем, необходимо отличать человеческие конфликты, конфликты людей, от полузвериных конфликтов тех существ, которыми мы были на протяжении приблизительно десяти тысяч лет.

Цельный, духовно развитый человек в отношении общества это: 1) человек, понимающий, что его нет без общества, без других людей; 2) человек, понимающий, что без него, нет никакого общества, нет никаких людей; 3) человек, осознающий свое единство со всеми людьми; 4) человек, готовый в любой момент без всякого стеснения надавать по шее «любимым людям», если они становятся животными, человек, ненавидящий все то, что искажает человеческое в людях или идет против него, и готовый бороться за это человеческое.


Я (человек, человеческое общество) и мир. Мир, нечеловеческое, объективное есть зло, есть то, что в самой крайней степени ограничивает нашу свободу и, в конце концов, ставя последнюю точку, лишает каждого из нас ее насовсем. Это так. Но, с другой стороны, мир есть то, что дает нам жизнь, то, что дает нам возможность свободы. Мы сами есть мир, - биологическое, природное и даже неорганическое, универсальное, в нас неотъемлемо от нас. Мы едины с миром и любим его в такой же степени, как и ненавидим, стараемся бороться с ним, чтобы остаться в нем и, самая глубокая точка, - мы хотим быть свободными и одновременно – быть.

Наш «буддизм» и наше «христианство» с этой стороны также полны, так сказать, взаимопересекающихся противоречий. «Будда» учит о единстве человека со всем сущим, о любви к нему, и одновременно призывает уйти от этого сущего, избавить себя от сосуществования с ним. «Христос» ведет нас на войну с этим миром, но ведет для того, чтобы никогда не уйти из него. Здесь наша ненависть и неприятие объективного имеет под собой любовь к объективному, она основана на любви к миру, в то время как в «буддизме» любовь к миру, чувство единства со всем сущим, основано на ненависти к нему и стремлении уйти от всего этого. Надо сказать, что имеющиеся налицо буддизм и христианство являются «великими религиями» именно потому, что несут в себе эти «великие», глубиннейшие противоречия. Поэтому они могут жить. Но несут они их в себе только потому, что их несет в себе человек.

Без чувства единства с объективным, без чувства любви к миру невозможно жить и невозможно выжить. Только человек, осознающий и принимающий в себя все величие и мощь объективного способен противостоять этому объективному. Я смотрю на бушующий океан, я сливаюсь с ним, и для меня, как и для него, исчезает все невозможное. Только глядя на звезды, только становясь звездами, я понимаю, что могу достать до них. Только видя величие «мировой машины» и становясь ей самой, я понимаю, насколько мощен я сам. Зажатый в своей субъективности человек бессилен перед лицом мира. Только развернувшись навстречу ему, выкалив из себя свое собственное бессилие, свою собственную слабость и малость, только «объективировавшись» до полного внутреннего беспредела можно сделать хоть что-то в этом мире, можно сделать хоть что-то с ним.

У мира земной природы всегда два лица. Первое есть лицо жизни. И оно прекрасно, и оно заставляет нас хотеть жить. У нас никогда не хватило бы слов для того, чтобы адекватно передать всю силу и прелесть земной жизни. Пусть за нас это сделает Гессе, и мы не собираемся извиняться за чудовищно длинную цитату.

Одно из «рождений» Сиддхартхи. - «Он стал оглядываться кругом, словно в первый раз увидел мир. Как прекрасен был этот мир, как разнообразен, как странен и загадочен был мир! Пестрели синие, желтые, зеленые краски, текли небо и река, поднимались леса и горы, - все было так прекрасно, загадочно и волшебно, а посреди всего этого великолепия – он, Сиддхартха, пробуждающийся, на пути к самому себе. И все это – все это желтое и голубое, лес и река, - все это не было больше чарами Мара или покрывалом Майи, не было больше бессмысленной и случайной множественностью мира явлений, столь презренной в глазах глубоко мыслящего брахмана, который пренебрегает множественностью и ищет единства. Синее было синим, река была рекой,

Гессе великолепен в своих тавтологиях. «Высшее знание» всегда тавтологично, потому что оно – жизнь, простое существование.

…и хотя и в голубом, и в реке, и в Сиддхартхе пребывало в скрытом виде единое и божественное, но, ведь, в том именно и заключалось свойство и смысл божественного, чтобы здесь быть желтым или синим, там – небом или лесом, а тут Сиддхартхой. Смысл и сущность были не где-то вне вещей, а в них самих, во всем… С каждым шагом на своем пути Сиддхартха узнавал что-нибудь новое – ибо мир принял теперь в его глазах совсем иной вид, и все в нем очаровывало его сердце. Он видел, как солнце вставало над покрытыми лесом горами и опускалось за пальмами отдаленного морского берега. Ночью он видел на небе стройное движение звезд и серповидный месяц, плывший, как ладья, по синеве неба. Видел деревья, звезды, животных, облака, радуги, скалы, травы, цветы, ручьи и реки, видел, как сверкала на кустах утренняя роса, как синели и белели отдаленные высокие горы. Птицы распевали, пчелы жужжали, ветер колыхал серебристый рисовый поля. Все это, со всем своим многообразием и пестротой, существовало всегда. И раньше светили солнце и луна, шумели реки и жужжали пчелы. Но раньше все это было для Сиддхартхи лишь мимолетным и обманчивым видением, мелькавшей перед его глазами завесой, на которую надо смотреть с недоверием, которая на то и существует, чтобы быть сорванной и уничтоженной мышлением, так как она не была сущностью, так как сущность пребывала по ту сторону доступного зримого, видимого. Теперь же его раскрывшиеся глаза останавливались на всем, что лежало по эту сторону; они видели и познавали видимое, искали родины в этом мире, не искали сущности вещей, не стремились в потусторонний мир. И как прекрасен мир, когда глядишь на него таким образом – так просто, так по-детски, без всяких исканий! Прекрасны месяц и звезды, прекрасны ручьи и берега, леса и утесы, козы и золотые жуки, цветы и бабочки. Как славно, как чудесно ходить по свету с детской ясностью и бодростью во взгляде, с душой, раскрытой для всего близкого, чуждой недоверия! Не так палило теперь солнце голову, иначе прохлаждала лесная тень, иной вкус имели вода в ручье и цистерне, бананы и дыни. Короткими казались дни и ночи; каждый час быстро мелькал, словно парус на море, а под парусом плыло судно, наполненное сокровищами, наполненное радостью. Сиддхартха видел целое племя обезьян, куда-то перебиравшееся под высоким сводом леса, по самым верхним ветвям, слышал их дикое похотливое пение. Сиддхартха видел, как баран преследует овцу и овладевает ею. Он видел, как в поросшем тростником озере охотится терзаемая вечерним голодом щука, как в страхе убегает от нее молодая рыба, выскакивая из воды, сверкая на воздухе чешуей. Силой и упорной страстью веяло от быстро расходившихся кругов, поднятых на воде стремительным преследованием охотника. Все это всегда было, да он-то ничего не замечал – он был слишком далек от всего этого. Но теперь его интересовало все, что его окружало, он сам был частицей окружающего мира. Через его глаза проносились и свет, и тень, месяц и звезды проходили через его сердце».

- Ко всему этому здесь есть еще и изумительные люди. Для того, чтобы иметь все это перед собой, для того, чтобы радоваться и наслаждаться всеми этими великолепными вещами необходимо жить. Но мир забирает второй рукой все то, что дает первой. Одна маска неизбежно сменяется другой, у мира есть свои кишки, и неимоверные радости компенсируется таким же неимоверным страданием. Это называется мировой «мудростью», «гармонией» и диалектикой. Мир равнодушен и страшен. «Мы одни, одни в целом мире, за этими дружелюбными стенами мрак, и смерть, и пустота. То не ветер воет, то не дождик струится ручьями: то жалуется и стонет Хаос; то плачут его слепые очи». - И хорошо еще, когда за этими стенами стонет «хаос», как здесь у Тургенева, а не опухшие от голода дети или измученные собственным существованием онкологические больные. Мы в гробу видали такую «мировую гармонию». Мы готовы страдать, нам не нужно постоянное «райское блаженство», но мы хотим страдать ради жизни, страдать к жизни, а не к смерти. Мы хотим, чтобы за каждым очередным страданием шла очередная радость, а не наоборот. Чтобы каждое очередное страдание выводило к жизни, а не к смерти. Но именно это прописано в скрижалях мировой «гармонии» - последнее страдание ведет к смерти.

Вот христиане тоже хотят чтобы последнее страдание вело к последней все-таки жизни, к последней «величайшей радости», за которой уже не будет никакого страдания. Христианам не нужна гармония, им нужна свобода и радость жизни. Но боль должна чередоваться с наслаждением, горе должно чередоваться с радостью, победа с поражением, счастье борьбы с счастьем отдыха. Все это должно чередоваться, а не замыкаться в конце концов либо последним страданием, либо последней радостью. В этом отношении в мире нет никакой гармонии, нет никакого «мудрого равновесия». Бессмертный человек, бессмертное разумное существо – вот гармония мира. Бессмертный не значит «блаженный». Бессмертный значит – всегда живой, всегда борющийся, страдающий от жизни и наслаждающийся ей. Никаких идиотских «последних точек», за одним всегда - другое. Мы потеряем трагедию окончательных потерь и окончательных поражений. Да и черт с ней. Здесь нет ничего хорошего. «Умри друг, для того, чтобы я почувствовал себя великим в трагедии твоей смерти». Живи друг, и пусть я никогда не узнаю силу трагедии, пусть я не хлебну этого чудовищного, возвышающего горя, но ты живи.

И мы поставим на сцене этой жизни грандиозный фарс – да? Так получается? И жизнь, и смерть, и трагедии, и фарс, - все фарс. Все. Кроме меня и тебя. Это и есть гуманизм.

Поэтому никакого «буддизма», никакого единства с миром. Только война, война со всем тем, что неприемлемо для нас. Этот мир велик, но и мы не маленькие, и мы должны плевать на все невозможности и очевидности. Мы должны идти вперед.

*******

Сущность человека – другой человек. Единство с другим, которое и есть любовь. Сущность людей в отношении мира, в отношении нечеловеческого – это свобода. Кроме этих двух вещей в этом мире для нас нет ничего. Друг и свобода.

Мир объективен. Мир тотален и равнодушен. Необходимость, закон и самый отвратительный детерминизм – это все, что нам изначально здесь предложено. Или мы принимаем это предложение или ложимся и умираем. Мы его приняли, и мы до сих пор живы.

На заре нашей истории мы были загнанными в угол беспомощными животными. Все, что у нас было – это заложенные в нас самим миром возможности. И мы реализовали их. Сегодня мы стали зажравшимися и пережравшимися свиньями. Это действительно достижение, с которым нас всех можно поздравить. Никакой иронии. Однако, остановившись на этом, мы потеряем свою сущность в отношении мира нечеловеческого, в отношении всего, что не мы. Мы остаемся людьми, мы вообще живы, только до тех пор, пока мы идем вперед. У нас впереди смерть и большой космос. Это последние бастионы мира. Бастионы, которые мы не возьмем, если до конца не реализуем свою собственную сущность по отношению друг к другу. Поэтому есть еще и третий, ближайший к нам сегодняшним бастион. Это мы сами, наша современная история.

За первые победы мы заплатили определенную цену. По основным счетам мы платим только сегодня – в момент своего триумфа. Этот триумф может обернуться для нас полным поражением. Самое важное и основное для нас сегодня – возвращение к нормальному, естественному для нас историческому мышлению, к нормальному для нас чувству своей историчности. К чувству истории. К тому чувству, которое как раз сегодня у нас пытаются отбить. Как почки.