Связь, отношение, рефлекция в объективной сфере есть идеальное. Связь, отношение, коммуникация в сфере субъективного, в сфере человека, есть духовное. В своих собственных отношениях мы свободны не только от объективного мира и его отношений, но и от самих себя как биологических, объективированных существ. Дух, чистое отношение, чистая коммуникация, свободен от материи. Наша духовность – это то единственное в этом мире, что действительно наше и только наше. Поэтому, например, рассудок и даже разум, как эволюционное продолжение объективной рефлекции, не являются феноменами, определяющими нашу сущность. Наша сущность, наше единственное свое - это дух, коммуникация, связь и, в чистом виде ничем не опосредствованное,

Поэтому высшая мораль и нравственность отрицает и презирает любую корысть, которая есть не что иное, как опосредствование нашей коммуникации миром, не что иное, как отношение между людьми, завязанное на материальные интересы.

…единство с самими собой.

Мировая рефлекция, мировое идеальное, мировые отношения и взаимодействия, - все это является выражением единства материального мира, и, естественно, наоборот, единство мира является следствием универсальной взаиморефлектированности всех мировых систем. Поэтому живет классическая идеалистическая мысль: дух, душа, идеальное – это единство, это то, что связывает все вещи, то, благодаря чему мир существует в своей целостности, а материя – это разъединяющее начало, «субстанция разлада и обособленности» и пр. Под материей всегда понимаются объекты(субъекты), изолированные от своих собственных отношений и взаимодействий, абстрагированные от них. Как мы говорили в своем месте, именно здесь идеализм и материализм (плюс аксиология). Объективная сущность, рефлекция, объективное идеальное – это второе имя единства материального мира. Коммуникация, субъективное идеальное, духовное – это второе имя единства субъективного, единства человеческого рода, единства нас с самими собой. Это единство в сфере человека, это «любовь».

В буддизме…

Под «буддизмом» мы понимаем все то самое общее, что имеется в традиции восточного религиозно-философского мышления вообще.

…принцип единства всего доведен до своей высшей точки. Здесь этот принцип носит абсолютно универсальный характер. Буддизм не делит сущее на человека и «все остальное». Все – одно и то же, все едино, все – «любовь». Я и этот камень – одно и то же, я и этот таракан – одно и то же, я и та звезда – одно и то же. И потом, вторым эшелоном: я и ты – одно и то же. Это истина. Это и есть объективное единство мировой, универсальной сущности, это и есть «вселенская любовь», которая, в общем, вносит существенные коррективы в наше отношение к миру. Буддизм - это настоящая, подлинная религия (философия) любви, философия универсального единства.

Христианство – это не религия единства, по крайней мере в его «вселенском» понимании, это совсем другое, это почти противоположное – это религия войны за человеческое. За человеческую любовь (единство), за наше выживание в это мире, за наш уход от слишком жарких, смертельных, объятий мира. Но, так сказать, фундаментальное авторское право на понятие единства, на вскрытие сущности этого понятия, принадлежит Востоку. Все то, что говорится о «любви» в христианстве – это буддизм, причем буддизм уже существенно обмельченный. Даже в фундаментально буддистской фразе Христа: «возлюби ближнего, как самого себя» отсутствует то, что обязательно добавил бы Будда – «потому что ты и ближний – одно и то же». Но Христу, будущему кумиру западного человечества, некогда было обдумывать все эти тонкости, - ему надо было сделать совершенно другое - разбить всю морду этому миру, вместе со всеми его объективными законами и всем тем, что мешает жить, убивает человека. Христианство – это война, наша вселенская идеалистическая драка за свои собственные «права». Никакой любви в этом отношении, но чрезвычайная духовность, ее вторая сторона, без которой мы все давно бы уже умерли, т.е. слились в «любовном экстазе» с миром, с объективным.

Любовь и смерть часто стыкуют друг с другом. Для этого есть все основания, причем без малейшей доли какой-либо поэзии. Любовь – это единство. Единство с другим человеком – это всегда в какой-то степени потеря себя (ровно в такой же степени, как и обретение), а единство с миром – это смерть, в которой уже ничего не приобретается. Это прекрасно понимают цепляющиеся за жизнь и человека христиане.

Духовность единства, духовность любви, составляет одну из двух фундаментальных сторон нашего духа. Именно на этой стороне духовности построены вся наша мораль, нравственность, этика и тому подобное, вся наша человечность, как таковая, все наши гуманные отношения между собой. Хотя, еще раз: вся гуманистическая составляющая буддизма идет в нем вторым эшелоном, является следствием более общего мировоззрения – универсального монизма, в котором стираются все различия между объективным «единством всего» и единством человеческого рода, между мировой объективной сущностью и, собственно, человеческой духовностью.

Основы нашего единства. Процесс социального онтогенеза каждого из нас исходно совпадает с нашим биологическим онтогенезом, с нашим банальным биологическом ростом в первые годы жизни, с нашим детством. Что такое вот сейчас родившийся человек? Это, иногда хорошенький, иногда не очень, но всегда безмозглый и смешной комок орущего мяса, кусок обалдевшей от перемены мест материи, нечто, к чему прилепят пронумерованную бирку, положат на каталку в один ряд с точно такими же безликими кукушонками и увезут дожидаться своего звездного часа, своего первого серьезного общения с матерью. Акушер – вот бог, впервые встречающий «новорожденную душу» в мире духовности, в мире человеческого, вот бог, впервые берущий в свои профессиональные руки то, что станет новым человеком, новой личностью, то, что возможно, станет впоследствии другим акушером, который будет встречать в человеческом мире новых будущих людей. Акушер – вот то одухотворенное существо, которое первым говорит ничего не понимающему кукушонку: «добро пожаловать в наш мир, малыш, в мир людей, в мир тех существ, одним из которых станешь ты». Потом мать скажет своему «кукушонку»: «малыш, тебя зовут человек». Потом будет «десять тысяч «почему?», прежде чем, вобрав в себя все человечество, вырастет новый человек.

Я – это то, что из меня сделали люди, даже в том случае, если они из меня ничего не делали. Моя душа, моя собственная человечность, все мое содержание, я сам – это другие. Человечество – это те, кто встречает меня на старте, там, где меня еще нет и в помине, это те, кто говорят мне: «ты - человек»,

Кроме этого, человечество – это те, кто спросит меня на финише: «а был ли ты человеком? а дал ли ты что-нибудь новым людям, тем, которые придут после тебя? а есть ли тебе что сказать новым кукушатам? – Нет, я был «иррационалистом», «пессимистом» и суперопасной самодостаточной индивидуальностью. И вообще, - идите вы на …, вы мне ничего не дали, я все купил на свои деньги.

…и кто учит меня тому, что такое человек. Это и есть принятие меня в духовность, во все богатство человеческого, очеловеченного, одухотворенного мира, во все богатство человеческих дел и человеческих отношений, это и есть делание меня человеком. Без всего этого я пустышка, я ничто, меня нет, я навеки остаюсь мясом, материей, объективным. Это простейшая истина, но это истина истин - человек, не подхваченный руками всего человечества – это человеческое ничто, это животное, это куда меньше, чем животное. Каждый из нас обязан самим собой людям, и не потому, что «они что-то там для меня делают», но просто потому, что они есть, и здесь тавтологии ровно столько, сколько тавтологии в любой фундаментальной и простейшей вещи. Тот, кто уже будучи вскормленным человеческим обществом, с очень «ярко индивидуальным» видом спрашивает о том, «а что мне дали люди?», «а почему я что-то должен абстрактному обществу или абстрактному человечеству», должен понимать, что он обязан людям уже самим своим задаванием вопроса, что он и есть абстрактное человечество, представленное в данный момент его «уникальной индивидуальностью», что он до мозга костей вылеплен теми, кому он «ничего не должен» и перед кем он выпячивает свою неповторимость. Вылеплен не своей косоротой семьей, не своей уродской «нацией», а всеми живущими в его время и жившими до него людьми.

Надо понимать, что здесь не идет речь о какой-то «биологии» или просто культуре. Речь идет о глубиннейшей сущности того, что мы называем человечеством, что мы называем самими собой.

Каждый человек, поскольку он человек, - это сконцентрированное в нем человечество, «абстрактное» человечество и есть все его содержание, без которого в этой мясной избушке ничего нет. Именно поэтому ценен каждый, именно поэтому нет человечества без отдельных людей, без отдельных личностей. Человечество существует до тех пор, пока существуют люди, имеющие его своим содержанием. Если угодно, еще одна тавтология - человечество существует, пока существуют люди, а не «индивидуалистические» ослы.

Первоначально, исходно, каждый – ничто. Человек должен вбирать в себя человечество, должен расти к самому себе, должен развиваться в человека. Это и есть процесс воспитания и первоначального образования, гуманитарная составляющая которого должна иметь первостепенное значение. Большинство из нас до конца жизни не могут и не хотят проходить этот путь становления человеком. Человек – это очень редко, это редчайший феномен. Но так не будет дальше. У нас не будет дальнейшей истории, если мы и дальше будем рождаться и подыхать полуживотными. История поднимает планку.

Конечно, воспитание каждого из нас, наш рост к человеку, к самим себе, проходит через этапы семьи, «нации», человечества сегодняшнего дня, но высшей точкой этого процесса становления человеком является его исходная точка: всемирно-историческое, «абстрактное» человечество, которое исходно формирует все остальное – каждый раз «сегодняшнее» человечество, «нации», семьи, отдельные индивидуальности. К каждому новому кукушонку человечество и человеческое приходит через семью и «нацию», но, увы, кукушонок так и останется навеки кукушонком, псом безродным, если он не вырастет из своей собственной семьи, из своей собственной «нации», из современного ему человечества. Только в этой точке, только здесь, придя к своим всемирно-историческим, онтологическим истокам, рождается человек.

Можно сказать, что это непомерное требование для каждого отдельного, «простого» человека, что на это способны только супердуховные, «большие» люди, ницшевские, перекликающиеся через столетия и чужие дубовые головы «великаны духа», на которых, собственно, и держалось все человечество на протяжении тысяч лет. Да, это было так. Но так не будет дальше. История требует от нас смены масштабных мер в этом отношении, пересмотра понятия «духовность» и нашего собственного отношения к этому понятию. И вот когда мы сдвинем эти масштабные меры в правильную, настоящую, попросту естественную, сторону, мы увидим, что великие люди прошлого это просто люди, что вся наша история и цивилизация держалась на людях, а не на гениальных гигантах. Само собой, эта смена масштабов покажет нам кто такие мы сами – низы и середняки всех времен и народов, а именно – неразвитые, недоразвитые, не дотянувшиеся до самих себя существа, для которых движение вверх является необходимым условием для достижения своей собственной сущности. При подобной смене духовных мер станет понятно, что наша Земля, собственно, никогда еще не была планетой людей, хотя человечество и существует в качестве человечества лишь благодаря людям, людям-исключениям, которые есть правило для человечества. Тогда мы поймем, что мы все – исключения, что нам надо расти и дорасти до самих себя, и только тогда эта планета станет планетой людей,

«Человечество есть некая совокупность существ, которая пытается стать человечеством. Философ не скажет: человечество есть. Человечество есть нечто такое, что пытается стать человечеством. И пока оно не стало таковым, ни один не является человеком» (Мамардашвили). - Если Мераб Константинович «придумал» это сам, то грузины все-таки не зря поставили ему памятник. Больше Мамардашвили не надо было говорить ничего.

…а когда она станет планетой людей, когда мы все «переквантуемся» в новые мерные масштабы, мы выйдем в совсем другую вселенную, в ту, в которой только и начнется наша история как история подлинного, зрелого человечества.

Человечество сегодняшнего дня, общество. Мы всегда живем здесь и сейчас, и в первую очередь каждый из нас находится в отношениях с живыми, непосредственно нас окружающими и такими далекими от всемирно-исторического человечества, людьми. И каждый исторический «раз» как раз здесь работает, должна «по идее», работать, вся наша этика, мораль и нравственность, поскольку этичными, моральными и нравственными, естественно, могут быть только живые, находящиеся в коммуникации, «в духе», существа. Сегодняшний будничный я и сегодняшние будничные другие – только здесь живет, только здесь, в этой будничной помойке, и может жить всякое единство и всякая «любовь». Это самое первое и самое тяжкое - признать то, что ты и окружающие тебя в прозаичном полуденном свете сегодняшнего дня свиные рыла – одно и то же, что без этих свиных рыл нет, не существует тебя, а это – начало всякой подлинной духовности, начало, которое покажет тебе твое собственное свиное рыло.

То, что человек в существе своем конституируется обществом, т.е. попросту другими людьми, было понято давно, если тут вообще есть что понимать. Уже один из первейших тезисов монотеизма, да и вообще любой хоть сколько-нибудь развитой религии, утверждение о том, что «бог» творит, создает людей, есть простая констатация простого факта конституирования человека обществом. Поэтому для любого верующего факт того, что «все мы – дети божии», очевиден. На самом деле, как мы можем отрицать то, что каждый человек не делает самого себя, то, что в начале каждой новой жизни нет человека, что «дух живой» вдувает в него человечество, и на протяжении всей человеческой жизни поддерживает его в каждом отдельном человеке, если человек в своей глупости, в своем отчуждении, не поворачивается спиной к тем, кто создал его как человека, к людям. И здесь надо понимать, что речь не идет о какой-то идеологической обработке и прочей дребедени, - речь идет об обретении человеком его собственной сущности, дать которую могут только другие люди через банальное общение с каждым вновь прибывшим,

Люди социально награждают своих кукушат даже такой естественной вещью, как интеллект, разум. Известно, что ребенок, лишенный возможности коммуникации с людьми не будет разумным существом, в нем не разовьются те задатки, те только возможности, которые заложены в нем природой, объективным. В этом смысле можно сказать, что разум – это наше, духовное, чисто человеческое. Сам исторический генезис человека разумного непосредственно и самым жестким образом связан с генезисом человека общественного, т.е. человека духовного, т.е. человека человечного.

…через свое простое сосуществование с ним.

Дальше всплывает дутая проблема отношений между человеком и обществом, между оформившейся за счет других людей индивидуальностью и самими этими другими. Мы говорим «индивидуальностью», а не личностью, поскольку, если имеет место эта идиотская проблема проблем, то говорить о личности здесь пока еще не приходится, равно как и об оформившемся человеке. Кукушонок стал индивидуальностью - не меньше, но и не больше, поэтому о личности, о человеке здесь можно еще помолчать.

Таких «индивидуальностей» в современном обществе хоть пруд пруди, и это прогресс, реальный исторический духовный прогресс всего человечества, всех его социальных прослоек. Если у нас на сегодняшний момент большая половина населения планеты представляет собой действительные индивидуальности, то это здорово, но если мы будем впредь помирать только «индивидуальностями», то мы не продвинемся ни на шаг вперед, тем более, что индивидуализм в своем перезрелом виде, каким он и является на данный момент, - это уже гниение, это уже дорога в смерть. К слову, взращивание человечества до исторического уровня индивидуальности, это, так сказать, побочная задача (естественно, никем не заданная, просто социальный эпифеномен) капиталистического способа производства. Задача, с которой капитализм справился суперуспешно. Уже справился, поэтому с чувством глубокой благодарности надо помахать ручкой и капитализму и «индивидуальности». Если мы хотим двигаться вперед, к иному обществу и личности.

На Востоке,

«Все, останавливающееся на поверхности, на своем маленьком «я» - нереально, принадлежит к царству иллюзий». – Не знаем, кто сказал. Восток сказал.

…у немца Гете,

«Лишь все человечество вместе является истинным человеком, и индивид может только тогда радоваться и наслаждаться, если он обладает мужеством чувствовать себя в этом целом…

Что такое я сам? Что я сделал? Я собрал и использовал все, что я видел, слышал, наблюдал. Мои произведения вскормлены тысячами различных индивидов, невеждами и мудрецами, умными и глупцами; детство, зрелый возраст, старость – все принесли мне свои мысли, свои способности, свои надежды, свою манеру жить; я часто снимал жатву, посеянную другими, мой труд – труд коллективного существа, и носит он имя Гете».

…у немца Фейербаха,

«Внутренняя жизнь человека тесно связана с его родом, с его сущностью… Человек одновременно и «Я» и «ты»; он может стать на место другого именно потому, что объектом его сознания служит не только его индивидуальность, но и его род, его сущность».

«Отдельный человек, как нечто обособленное, не заключает человеческой сущности в себе ни как в существе моральном, ни как в мыслящем. Человеческая сущность налицо только в общении, в единстве человека с человеком, в единстве, опирающемся лишь на реальность различия между Я и Ты».

«Только своим объединением с другими людьми в общине человек приходит к разграничению своей сущности от природы».

…у еврея Маркса,

«Так как он [ - человек] родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: «Я есмь Я», то человек сначала смотрится как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относится к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его Павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек».

«Чтобы быть собой, следует быть, по меньшей мере, вдвоем…».

Мамардашвили, рассуждая о Марксе: «…сущность человека не есть некий факт, который существовал бы сам по себе. А она есть в той мере, в какой человеческая личность поддерживает, воспроизводит и сохраняет общение. Если же этого постоянного поддержания и воспроизводства общения нет, то нет и человека. Есть просто животное».

…у еврея Бубера,

Я не есть онтологическая (субстанциальная) данность, но конституируется лишь в качестве «отношения с Ты».

…у русского Булгакова,

«Я есмь ты, он, мы, вы».

…у американца Мида,

«…человек становится объектом для самого себя лишь тогда, когда он начинает относиться к себе так, как к нему относятся другие люди, то есть тогда, когда он воспринимает, усваивает о воспроизводит отношение к себе других людей. Это значит, что Я невозможно без других. Должны быть другие Я, если мы хотим, чтобы было наше собственное. Я существует только в отношении к другим Я».

…у немца Ясперса,

«Мы суть то, что мы суть, только благодаря общности взаимного сознательного понимания. Не может существовать человека, который был бы человеком сам по себе, просто как отдельный индивид».

«Все то, что есть человек и что есть для человека… обретается в коммуникации».

«Человек отличается от прочего сущего во всех его проявлениях именно склонностью к коммуникации, посредством ее он обретает свою «самость», т.е. подлинного самого себя в себе».

…у немца Мейера,

«Личность обретает себя, проходя «сквозь» культуру, «сквозь» всех «других».

…у француза Мунье,

Личность не может ни существовать, ни мыслить иначе, как через других и в других. «Любое безумие есть не что иное, как поражение в общении: Другой выступает как Чужой, Я становится чужим мне самому». Другие – залог бытия и развития личности. Она существует только в своем устремление к «другому», познает себя только через «другого» и обретает себя только в «другом». Первичный опыт личности – это опыт «другой» личности. «Ты», а в нем и «Мы» предшествуют «Я» или, по крайней мере, всегда сопровождают «Я».

«Моя личность не совпадает с моей персональностью… Она есть некое присутствие во мне… Она есть живая активность самотворчества, коммуникации и единения с другими личностями».

…у испанца Ортеги-и-Гассета,

«Быть - значит одному нуждаться в другом».

«Каждый из нас наполовину то, что он есть, а наполовину - окружение, в котором он живет».

…у француза Камю,

«Мы порождены другими. Только в обществе мы обретаем человеческую ценность, которая выше животной ценности».

«Человек не признан другими и сам себя не признает человеком, пока он ограничивается чисто животным существованием. Он нуждается в признании со стороны других людей».

…у француза Сартра,

«Бытие-с-Пьером» и «бытие-с-Мари», «бытие-с-другим» вне которого нет меня.

…у русского Гумилева,

«Мир – лишь луч от лика Друга

Все иное – тень его…»

…человек невозможен без другого. Все, что мы имеем, исходит от другого и к другому возвращается. Для того, чтобы понять это необязательно иметь семь пядей во лбу и изучать всех вышеперечисленных «мудрецов». Это очевидные вещи. Но вот внятно сказать это самому себе, признать это – вот это действительно кажется геройским подвигом, вершиной самоотречения и самозабвения, как будто здесь есть хоть капля какого-то самоотречения.

Пьер и Мари, - чего я сто́ю без вас? Что будет со мной, уникальным и неповторимым, если у меня не будет вас? Чего будет стоить вся моя уникальность и неповторимость, если я не смогу отдать все это вам, растворить эту никчемную и бессмысленную неповторимость в ваших душах? Без вас мне, как бездомному псу, останется выть на луну и в, конце концов, подохнуть от тоски под этим ненужным мне одному прекрасным небом. Оно прекрасно для меня только тогда, когда у меня есть вы, только тогда, когда под этим небом я могу жить рядом с вами и вместе с вами. Зачем мне я, когда не будет меня, когда у меня отнимут все то, что было моей душой, вас, люди, дорогие вы свиньи мои постмодерновые? От чего я здесь отрекаюсь? Ни от чего, потому что без вас у меня ничего нет, а все, что я имею, я имею благодаря вам, равнодушным, бестолковым и как стадо баранов свободно идущим в постисторическое никуда. И я не дам вам умереть, как бы вы не стремились к этому, потому что вы – все мое сокровище, такое сокровище, какому нет никакой цены, потому что вы – это я, смысл жизни моей и единственно чего-то стоящее в этом безумном мире. Какое отречение? Хватаясь за вас, пытаясь отмыть вас от всей грязи, налипшей на вас в течение столетий, я хватаюсь только за самого себя, я пытаюсь отмыть свое собственное грязное рыло, ибо я – это вы, а вы – это я, ибо я – человек, а не примитивно-разноцветная индивидуалистическая вошь, человек, а не размалеванная пустая кукла с заводскими штампами «я» на лбу и «одобрено постмодерном» на заднице.

Вот «великий» Федор Михайлович пугает обывателя: «высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я – это как бы уничтожить свое Я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье».

- Дорогие наши, не пугайтесь. Отдавать ничего и никому не надо, да у вас и нечего отдавать – все, что вы имеете это не ваше. Здесь нужно брать, брать и брать. Брать все и у всех, наполнять себя, свое тощее и никакое «я» тем содержанием, которое вам могут дать только другие. Отбирайте все чужие сокровища, экспроприируйте, делайте их своими, ешьте окружающих, да так, чтобы от них ничего не осталось, чтобы все стало вашим, что бы «другие» исчезли с лица земли, чтобы осталось только ваше человеческое «я», лопающееся по швам от избытка всего того, что было со зверским аппетитом уничтожено вами. Так вы станете людьми. Но учтите, что ценой этого обжорства станет то, что вокруг вас будете только вы, что вы будете вынуждены лелеять сожранных вами других как самих себя, что боль, смерть, нищета, невежество, каждого другого станет вашей собственной болью, что, вобрав всех в себя, вы навсегда прекратите свое существование в качестве «неповторимой индивидуальности» и навеки станете обыкновенной серой личностью, которая не знает, что такое спокойствие и равнодушие, у которой нет ничего своего, и которая не знает поэтому, что такое чужие и чужое, которой неизбежно есть дело до всего, которая знает, что на ней держится весь мир и все человечество.

И вы посмотрите, на самом деле - как мы уважаем чужую «собственность», как мы умеряем свои аппетиты, как мы скромно отодвигаемся от других, признавая их неприкосновенными индивидуальностями, и оставляя их подыхать и опускаться в их неприкосновенности. Здесь только равнодушие, дешевая дипломатия отчуждения и ничего больше.

Эта дипломатия, причем в ее исходном, буквальном политическом смысле отлично работает в современном глобальном обществе. Странам третьего мира, периферии планеты, предоставляется право на свою особую, уникальную и неповторимую судьбу. Уважаемый черномазый житель Зимбабве или Конго, - мы можем сказать тебе в чем заключается особенность и уникальность твоей судьбы, той судьбы, на которую тебе великодушно предоставляется право, - в том, что ты скоро умрешь. Прощай, Конго, прощай, Африка. Как мы могли спасти тебя, потерянный континент, не покусившись на твою уникальность, которая заключалась, увы, в твоей нищете и первобытнообщинном строе?

Не надо скромничать, родные наши, не надо никому ничего отдавать, берите и ешьте друг друга, до последней косточки, целиком и без остатка – так обретете и других, и себя, так поймете, что такое любовь и зачем в этом мире нужна свобода.


В арсенале у этой дипломатии есть одна дубовая мудрость, о которой стоит поговорить. Эта мудрость заключается в следующей, заглядывающей в самый фундамент нашего общества, потрясающей фразе: тот, кто любит всех, не любит никого.

«…как рассказывал мне, давно уже впрочем, один доктор, - заметил старец, - …я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц» («Братья Карамазовы»).

Здесь нашим любителям своих «родных и близких», своих «друзей», своих кланов, своих наций, в конце концов, - какого угодно социального «своего», - играет на руку сама диалектика.

Все-таки любит народ диалектику, Фуко. Там, где она ему нужна.

Слишком часто подземным спутником этой фразы является другая фраза, а именно: загоняй в гробину всех остальных, не стесняйся, ты не можешь «любить всех», люби «ближнего своего», а вот чужому, если он сунется сюда,

«Сюда» в самом широченном и совсем не топографическом смысле.

… - бей рыло в кровь. В этом смысле гоббсовское «естественное общество», если бы оно хотело подпудривать свой неоднократно сломанный в кровопролитных боях за место под солнцем носик, если бы оно нуждалось в этом, не могло бы придумать ничего лучшего, чем высокоморальный девиз «люби ближнего своего», основательнейшим образом подкрепленный той фразой, о которой идет здесь речь. Более того, в отчужденном обществе этот моральный тезис о любви к ближнему подталкивает к войне. Как можно любить здесь ближнего, как можно проявить эту любовь к нему, не наступив на голову чужого и «дальнего»? И заявление о том, что, если ты любишь и своих, и чужих, т.е. всех, то ты не любишь никого, становится морально-диалектическим оправданием и обоснованием всеобщей войны. Хотя, с другой стороны, на самом деле, это высший моральный принцип отчужденного общества – не грызи хотя бы ближнего своего.

Все это есть, так сказать, крайний, экстремальный участок фронта, который занимает и защищает рассматриваемый тезис. Основная же его задача – защищать равнодушие. А равнодушие в современном обществе полностью тождественно насилию и загонке в гроб, так сказать, объектов равнодушия, тех, кто подвергается этому равнодушию. В сегодняшней ситуации оно гораздо хуже, чем открытое и самое зверское насилие. История движется вперед и, соответственно повышаются требования к нам.

Что касается существа дела. Мы можем сказать, - и мы скажем, - с точностью до наоборот: тот, кто не любит всех, не любит, не способен по-настоящему любить никого. Жизнь постоянно подтверждает это правило. Тот, кто ради ближнего, ради «своего», готов перегрызть глотку «дальнему» и чужому, тот рано или поздно перегрызет глотку и своему ближнему. Вообще, понятия «ближний» и «дальний», особенно сегодня, очень относительны.

«Ближний» - еще большая абстракция, чем «абстрактное человечество». Ближний и есть человечество, которое всегда и здесь, в этом ближнем, и там, в тех «чужих и далеких», которые и составляют все содержание и тебя, и твоего сейчас «ближнего». В данном случае и единица, и двойка, и тройка - ноль. Я существую как человек только тогда, когда существуешь ты; ты существуешь только тогда, когда существую я. Мы существуем только тогда, когда есть он; он существует только тогда, когда есть мы. Я, ты и он существуем только тогда, когда существуют они; они существуют только тогда, когда есть мы. И только человечество как целое, как завершенное «мы», как человеческий «дух», облетевший весь земной шар и возвратившийся к самому себе, обретший в этой замкнутости на себя свое качество, т.е. самого себя, обретает истинную самодостаточность, поскольку оно одно и многое одновременно, поскольку оно является «абстракцией» всех и каждого из нас, оно является тем, чем является каждая конкретная личность - единичностью и всеобщностью одновременно, ничем и всем в одном флаконе, как сейчас говорят. Поэтому личность и есть все человечество в одном лице. Вот этот, конкретный человек, если он личность, это и есть все человечество здесь и сейчас. И без личностей нет никакого человечества. Здесь, в этом случае, это действительно абстракция. Все разговоры об абстрактности «человечества» и «всех» - это лепет равнодушных, которые понимают, шкурой своей чувствуют, что любить и быть неравнодушным – одно и то же. Но кто же из этих зверьков хочет быть «распятым», хочет сам себя «распять» во имя всех? Этим зверькам некогда спасать «всех» и быть неравнодушным к ним, им некогда любить «абстрактное человечество». Им нужно делать «частный бизнес», в самом широченном, вселенско-всемирно-историческом смысле этого словосочетания. Они, эти зверьки, умны, взрослы, матеры и серьезны. Поэтому «все» - это абстракция, поэтому мы начнем «большую любовь» с себя и всегда собой же и закончим.

Вот что говорит умница Фромм: «любовь к одному определенному человеку опирается на любовь к человеку вообще. А любовь к человеку вообще вовсе не является, как часто думают, некоторым обобщением, возникающим «после» любви к определенной личности, или экстраполяцией опыта, пережитого с определенным «объектом»; напротив, это предпосылка такого переживания, хотя такая предпосылка и возникает лишь из общения с конкретными индивидами».

– Конечно, мы не знакомимся сначала с «человечеством», а потом с отдельными людьми, хотя, если перед нами действительно люди, то мы как раз и знакомимся сразу со всем человечеством в их лице. Личность и человечество – одно и то же.

А вот что сказал по этому поводу «любви ко всем» второе, если верить нашим «теософам», после Христа, «вселенское воплощение любви» Кришнамурти, который на самом деле понимал, чувствовал, хотя и очень по-восточному, что такое любовь. - «Личной любви для меня нет. Любовь – мое постоянное внутреннее состояние. Для меня не имеет значения, с кем я – с вами, со своим братом или с первым встречным – я испытываю то же чувство привязанности ко всем и каждому. Люди часто думают, что я поверхностен и холоден, что моя любовь негативна и недостаточно сильна, чтобы устремиться к кому-то одному. Но это не безразличие, это просто чувство любви, которое всегда во мне… …Нет людей, которых я бы не любил… Любовь просто есть, как цвет моей кожи, как звук моего голоса, - что бы я ни делал. И поэтому она остается на месте, даже если я окружен незнакомыми людьми или такими, которые «должны» мне быть безразличны…

Это «должны» бьет прямо в десятку.

Это не хвастовство. Любовь, которая делает меня таким, так естественна, что меня всегда удивляет, как люди могут сомневаться в ней. И я чувствую это единство не только с людьми. Я чувствую его с деревьями, с морем, со всем миром вокруг».

– В последних двух фразах Джидду подпускает буддистских паров, но все сказанное им о людях изумительно. Кришнамурти – личность, в этом нет никаких сомнений, какой бы ерундой он ни маялся и какую бы откровенную чепуху ни нес. Мы должны понимать, что любовь – это не бесконечные христианские лобызания друг с другом, это естественнейшее чувство единства друг с другом, единства с самими собой, которое каждый духовно развитый человек должен чувствовать своей кожей, всем своим существом. Любовь, единство с подобными себе – это сущность человека. Любовь – это простое и обыкновенное единство, а единство – это простая и обыкновенная любовь, и без этого нет человека. «Знатоки религиозных тайн» говорят о «высокой (высочайшей) (- это их скобки) морали буддизма с ее любовью к ближнему», но здесь нет ничего высокого, все просто и естественно, как солнце, как небо, как горсть земли на ладони. Мы до сих пор живы только потому, что любим, только потому, что вопреки всему сохраняем свое родовое единство. Если человек жив, если человек есть, - он уже любит, что бы ему там ни казалось, какой бы сволочной шкурой он не был. Ему остается «только» понять самого себя. «Естественное общество», вопреки Гоббсу, это неотчужденное общество, это общество людей с неискаженной, с естественной человеческой сущностью, которая и есть - единство.

За несколько тысячелетий активной рефлексии, причем рефлексии «в условиях военного времени», т.е. отчуждения, мы совершенно изгадили все наши морально-нравственные понятия. Изгадили тем, что подняли их на недосягаемые высоты, сделав их некими «горними», напыщенными, Большими принципами. Само слово «любовь» после этого вознесения становится гадко и пошло. Все это рядом и все это здесь. В известном смысле, для того чтобы любить, просто «быть хорошим», не надо особенно напрягаться, надо просто быть и оставаться самим собой, быть и оставаться человеком. Но это как раз и есть самое трудное в наших «военно-полевых» условиях, - ведь тебя сразу уничтожат, подвесят за самое чувствительное место и оставят болтаться на солнышке в полном одиночестве. Здесь отчуждение, здесь зло является собирательным, мобилизационным принципом, здесь объединяет то, что разъединяет и сама любовь становится ненавистью, становится войной против того, на чем держимся мы все. Здесь стать самим собой оказывается отказом от самого себя. Здесь все наоборот.

Может создаться впечатление, что мы вцепились в тезис о «любви к ближнему» (в его почти неизбежном сочетании с тезисом о невозможности «любви ко всем») только потому, что это один из основных христианских принципов. Это и так и не так. Это так, поскольку историческое христианство всегда играло и играет до сих пор на стороне отчуждения, и нескромно выпячиваемый тезис о любви к ближнему, даже оставляя в стороне то, что под ближним в основном понимался и понимается до сих пор «я сам» или, по крайней мере, ближайшие мне косоротые «сородичи», соплеменники или корпоративные сослуживцы, всегда выполнял одну из важнейший функций в этой подземной игре на стороне отчуждения. Это все понятно, это все само собой. Главное заключается в том, почему это не так. Это не так, потому что логическое христианство, христианство как продукт духовной саморефлексии человечества несет в себе, - в чистом от всякого христианства себе, - большую мудрость, имеет, так сказать, потрясающую эвристическую ценность с точки зрения гуманизма. И это «логическое», мудрое христианство, христианство как объективная наука о человеке, а не как религия стремящихся к «высшему» обезьян, имеет своим первым, ломовым тезисом не «возлюби ближнего своего», а «возлюби господа бога своего», возлюби абстрактного человека, возлюби человечество, возлюби «дальнего» и уже потом «ближнего как самого себя».

«Iисусъ Христосъ отвЂтилъ ему: «возлюби Господа Бога твоего всЂмъ сердцемъ твоимъ, и всею душою твоею, и всЂмъ разумЂнiемъ твоимъ, и вcею крЂпостью твоею. Это первая и наибольшая заповЂдь. Вторая же подобная ей: возлюби ближняго твоего, какъ самого себя. На этихъ двухъ заповЂдяхъ утверждается весь законъ и пророки; Другой большей заповЂди, чЂмъ эти двЂ, нЂтъ».

– На самом деле, этим исчерпывается вся сущность гуманизма: люби человечество, будь един со всеми людьми, и люби человека, будь един с каждым – другой большей «заповеди» в гуманизме нет. А вот как толковые религиозные идеологи показывают важность второй стороны этой, одной и той же, «заповеди». – «ЗатЂмъ должна слЂдовать любовь къ ближнему, которая служитъ выраженiемъ нашей любви къ Богу. Кто ближняго своего не любитъ, тотъ и Бога не любитъ. Св. апостолъ Iоаннъ Богословъ разъясняетъ: «Кто говоритъ: «я люблю Бога», а брата (т.е. ближняго) своего ненавидитъ, тотъ лжецъ; ибо не любящiй брата своего, котораго видитъ, какъ можетъ любить Бога, котораго не видитъ» (1 Iоан. 4, 20)». – Просто отлично. Без комментариев. Это же совсем другое дело, а то: «кто любит всех – не любит никого» - что за скудоумие?

Профессиональные философы: «Термин «персонализм» в настоящее время используется не только в рамках христианской философии, обретая более широкое оценочно-семантическое звучание и выражая общеаксиологическую установку на доминирование «человека» над «человечеством» как абстракцией».

– Это абсолютно антихристианская, антирелигиозная и античеловеческая установка. Нет человека без человечества. Хотя и есть модерновое и постмодерновое «персональное» существо, а большего постистории и не нужно.

Мы понимаем, что несколько перегибаем палку в сторону «абстрактного человечества», но в современном историческом контексте персонализм, индивидуализм и пр. - это смерть, это уже смерть, все созрело и перезрело, поэтому мы вынуждены гнуть эту палку в противоположную сторону, причем гнуть по максимуму – тогда все станет на свои места. А когда это произойдет, тогда и будем говорить о диалектике человека и человечества, личности и общества. Нет одного без другого.

Христианство «все понимает», здесь, собственно, гуманизму нечего делать, кроме того, что уже сделал Фейербах: показать христианству что такое оно само. «Бог», «абстрактное» человечество – вот сущность человека, вот та «высшая» сущность, которой человек обязан всем, вот то, без любви к чему невозможна никакая любовь к ближнему. Тот, кто не любит «бога», тот, кто не любит всех, не способен любить никого, а не наоборот. Любовь к ближнему есть проявление любви к «богу», любовь к этому человеку есть проявление любви ко всем людям. Когда стародавние верующие упрекали атеистов в том, что они не могут быть человечными, указывая им на то, что они по определению не могут относится по-человечески к ближним своим, то они имели в виду именно этот железный факт: кто не любит «бога», не любит, не может, по определению, любить никого. Только они путали своего религиозного «бога» с «абстрактным» человечеством, с тем подлинным «богом», за которого и воевали атеисты против их религиозной куклы. Сам верующий при всей своей любви к «богу» может любить ближнего своего только потому, что он атеист, что он верит только в человека, только потому, что сущность его религии, в данном случае христианства – это человек.

Уважаемые современные верующие, - следуйте заповедям своей религии, любите сначала «бога», а потом уж своих немощных ближних, - так вы станете людьми, а не милосердными к своему ближнему и равнодушными ко всем остальным чурками. Любите человечество, а не самих себя и ближних своих – только так вы будете по-настоящему «верующими», только так вы будете по-настоящему «служить господу» и «ходить в духе», если вам угодна такая фразеология.


Поскольку мы затронули тему «Фейербаха», «сущности религии» и ее самой непосредственной связи с обыкновенным гуманизмом, придется довести ее, насколько это возможно и уместно, до конца.

Со времен Фейербаха и верующие, и атеисты имеют интересную традицию обвинять друг друга в одном и том же – в обожествлении человека. Причем формулировка этого обвинения с обеих сторон первоначально звучит полностью одинаково: вы делаете из человека «бога». Однако при разворачивании этого позорного обвинения становится видно, какая семантическая и аксиологическая пропасть лежит между этими одинаковыми обвинительными формулами. Атеизм и гуманизм в лице Фейербаха говорит верующим следующее: вы поклоняетесь и молитесь самим себе; «бог» любой развитой религии и особенно христианский «бог» (в этом вся мощь христианства как мировой религии) – это абстрактный человек, абстрактная и, главное, отчужденная от земного человека «небесная» человеческая сущность; вы сотворили «бога» по образу и подобию своему, наделив его своими лучшими…

Худшие оставив при этом себе. И номинально, и реально.

…и гипостазированными до абсолюта качествами; вы падаете на колени перед самими собой, перед «абстрактным человечеством» и не желаете признать этого, поскольку думаете (супертяжелый, полностью сворачивающий набекрень мозги, микс из обожествления природы и обожествления себя), что поклоняетесь какому-то «богу», некой объективной нечеловеческой сущности, в чем, собственно, и заключается ваша религиозность, как таковая.

Верующие же заявляют, что атеизм делает из человека «бога», делает, вопреки тому, что «бог уже есть», вопреки тому «богу», которого они уже сделали одновременно и из природы и из человека и зашвырнули в свою мистическую и «уму непостижимую» трансценденцию.

Вообще, религиозное обвинение атеизма в обожествлении человека это либо грязный ход, грязная игра, на которую пускаются наши верующие, либо попросту чудовищное и смешное «ангажированное» недомыслие. Хотя, ради справедливости, надо отметить, что основания и поводы для того, для чего нет совершенно никаких оснований и поводов, - для обвинения атеизма в обожествлении человека, давали сами ранние атеисты. Вспомним хотя бы Конта или самого Фейербаха. Но по существу это совершенно грязный прием, которым религиозные идеологи активно пользуются до сих пор.

Причем при столь же активной поддержке «нейтральной» полупозитивистской полу-хрен-знает-какой нашей с вами современной философии, которая частенько любит отождествить «веру» с «знанием» или сделать из атеизма частный случай проявления религиозной мысли. («Таким образом, космоцентрические религии могут существовать в формах теизма, пантеизма и атеизма»). Ну хорошо, так давайте сделаем и наоборот - скажем, что религия есть не что иное как частный случай совершенно атеистической мысли. Давайте сделаем это, и, ей-богу, мы получим истину, «примирив» атеизм и религию с другой стороны. - Ни один верующий не согласится на это, поскольку понимает – это поражение. А ведь отождествление «веры» с «знанием» и пр. представляют как примирение атеизма, науки и религии. Совершенно естественно, что такое «примирение» есть полное и сокрушительное торжество религии, и совершенно естественно то, что между атеизмом и религией не может быть никакого примирения. Либо человек, либо «бог»; либо истина, либо… иллюзии.

Ребята, ну вы что, делать из атеизма религию, это то же самое, что сказать, например, бойцу европейского Сопротивления времен 2-й мировой, что он «на самом деле» фашист. Ни больше, ни меньше.

Мы еще поговорим об «обожествлении человека» в том смысле, который вкладывают в это словосочетание религиозные деятели, а пока давайте посмотрим как обожествляют людей сами верующие, обратив внимание в первую очередь на гуманистическую составляющую развитых религий, - там действительно много самой настоящей мудрости и самого истинного знания человека о самом себе и своей сущности. Да, и мы сразу же делаем оговорку: любая религия это либо обожествление природы, либо обожествление человека (этот случай в чистом виде, наверное, никогда не встречается), либо обожествление и того и другого одновременно. Последний случай «поистине ужасен», поскольку здесь создается такая путаница, что, как мы видим, не хватает многих столетий для того, чтобы более менее отчетливо разобраться в ней. Тем более, если кто-то сознательно или бессознательно постоянно путает все следы и запутывает все ниточки этого дурацкого клубка. Так вот эту генетически первую сторону христианства – обожествление природы (иудаистский фундамент христианства), или основную, природную, сторону христианского «бога», мы оставляем в стороне, говоря классически, попросту абстрагируюсь от нее. Мы будем говорить исключительно о второй стороне христианства, обожествлении человека, нашей родовой сущности, стороне, которая и есть, собственно, христианство, а не иудейско-христианский микс (природа плюс человек).

Наряду с общей сущностью религии, как таковой, все время включающей в себя два элемента – природный и человеческий, Фейербах вскрыл гуманистическую сущность христианства. Для того, чтобы мы сейчас быстро вспомнили сущность самого Фейербаха в этом отношении, воспользуемся Виндельбандом: «[По Фейербаху,] У человека есть понятие своего рода, и его отношение к этому понятию является основой религиозной жизни. Но человек смотрит на это понятие не как на свою собственную сущность, а как на чужую: он верит в реальность этой чуждой сущности и этим создает себе Бога. Итак, с антропологической точки зрения, религия есть необходимая иллюзия, в которой родовое понятие человека мыслится как противостоящее индивидуальному человеку реальное существо. Все религиозные догматы основываются на переворачивании первоначальных утверждений, в которых идеальные признаки родового понятия человека обозначаются как самое ценное, как божественное. Человек желает соответствовать своему родовому понятию, и благодаря этому желанию родовое понятие кажется ему высшей реальностью, Божеством. Он возвышает до бесконечности свою собственную сущность и противополагает ее себе как Бога».

– Итак, «бог» - это «абстрактное человечество», человеческий род в его отчужденном и закинутом в небеса понятии. Слово «понятие» лучше выкинуть за борт – мы ничего не потеряем и под нашими ногами не будет путаться дурно понятый Гегель. «Бог» - это «абстрактный человек», человечество - здесь истоки религиозной морали, здесь истоки «любви к богу», здесь, кстати, истоки «творения и одухотворения» самого мира, здесь истоки всего.

Что касается «творения». Как и любая материальная система мы «творим» собой весь мир. Мы фиксируем универсум своим существованием, мы отражаем, рефлектируем все «близлежащее» сущее и тем самым «творим» его. Это наш, человеческий мир, т.е. «мир божий». В качестве материальных систем мы «творим» сущее, но в качестве людей мы его, это сущее, еще и «одухотворяем».

Мир, положенный нами самими, неизбежно несет на себе печать нашей сущности, а наша сущность – это мы сами, это наша духовность, наше отношение к самим себе и снова к миру (культура в самом широком смысле). Вселенная человека – это, так сказать, лубочная картинка, один из бесконечных возможных миров (и действительных имеющих место «одновременно»), один из фрагментов бесконечномерной универсальной мозаики.

Вырваться за рамки этой лубочной картинки - это и есть задача любого философа, это и есть цель любого восточного монаха, плетущегося вслед за Буддой. Но вырвавшись, надо еще и вернуться обратно (дзэн-буддизм, Гегель).

Так, таким образом, «бог», абстрактный человек, человечество, т.е. не я или ты, или он, или она, а каждый из нас, все вместе и во все времена, «творит» этот мир и постоянно поддерживает его существование. Умрет «бог», умрет последний человек, - прекратит свое существование и этот человеческий и очеловеченный, т.е. «божий» мир.

То, что христианский «бог» творит человека – вещь еще более понятная и выражающая собой самый глубинный принцип гуманизма, поскольку под человеком мы понимаем человека, а не представителя некоего биологического вида.

Творение человека в качестве биологического существа – дело рук «бога»-природы. Сей акт запечатлен в лепке человека из земли, в то время как творение человека как человека, «вдувание духа» в исходный комок грязи, есть дело рук «бога»-человечества.

Человек как личность обязан собой всему человечеству. Его становление в качестве духовного существа проходит под опекой всего человечества, без которого, т.е. без «бога», нет, не будет каждого вот этого человека. И дело здесь не в воспитании и пр. Каждый кукушонок сначала принимается в мир человечества, в «дух божий»…

«Съ перваго своего вздоха человЂкъ сталъ ощущать безконечную любовь къ нему Бога».

– Первый вдох, руки акушера, «безконечная любовь» человечества.

…и уже потом идет, собственно, «акт творения» человека из этого кукушонка в процессе его приобщения к «духу», к человеческой коммуникации, к отношениям между людьми. Истинно религиозное в религии, в христианстве – это миф о «первом человеке». Здесь не обойтись без отчужденной, оторванной от человека человеческой сущности. «Первого» человека некому духовно лепить и здесь «бог» предстает в качестве истинно отчужденной, объективной, нечеловеческой сущности, в качестве человечества без человечества и вне его. Хотя, с другой стороны, это и есть истинная абстракция человечества: человечество без какого-либо внутреннего содержания, т.е. человечество без человечества, человечество без людей, противостоящее «первому» конкретному человеку – Адаму, и творящее его в этом своем отличии от него. Здесь, собственно, религиозный абстрактный идеализм. В гуманистической сфере вся эта проблема принимает вид проблемы становления общественного человечества ( = становление самого «бога»), которое уже потом будет творить, рождать к духовной жизни, каждого из своих новых членов.

Каждый живущий ныне человек живет среди людей, составляет часть современного ему человечества. = Каждый из нас живет в «боге», «в духе», как угодно. «Бог», общество всегда имеется налицо, но, конечно, «невидимо» - кто же из нас может видеть «общество» или «человечество»? Каждый из нас видит только людей, я вижу тебя, ее или вас, и я никогда не вижу человечества, как такового. Как глубокомысленно говорят корчащие при этом некие «духовные» рожи христиане, «бог», «дух» среди нас присутствует всегда и присутствует «незримо».

«Богъ открылъ намъ о СебЂ, что Онъ – безтЂлесный и невидимый Духъ. Это значитъ, что Богъ не имЂетъ ни тЂла, ни костей (как мы имЂемъ), и ничего не имЂетъ въ СебЂ такого, изъ чего состоитъ нашъ видимый мiръ, а потому мы Его видЂть не можемъ».

«Абстрактность» человечества – это одна из причин «невидимости бога», или «духа». Другая причина его «невидимости» в том, что, собственно, «дух» («бог» и «дух» в христианстве, как известно, - одно и то же и в то же время не одно и то же) – это отношение, это идеальное в субъективной сфере, в сфере человека. Если, с одной стороны, «бог не имеет ни тела, ни костей», потому что это абстракция, человечество, как таковое, то, с другой стороны, бестелесность «духа» заключается в том, что «дух» - это отношение, и его, точно так же, как и объективное идеальное, объективные природные отношения, нельзя пощупать, увидеть глазами и т.п., поскольку это отношение, а не субъект отношения, не тело, отношение, а не то, что относится, т.е. поскольку это сущность, а не бытие. Хотя, само собой, мы можем чувствовать, воспринимать «духовное» - отношения и связи между людьми – своей собственной «душой».

При обожествлении природы «духом» становятся объективные мировые отношения, объективное идеальное.

Христиане видят вокруг себя людей и начинается вывернутая наизнанку «осанна» человечеству: «Бог есть, вот что раздается в человеческом сердце, бедном , маленьком, детском человеческом сердце; Бог есть – поет небо, земля, мировые бездны; Бог есть, откликаются бездны человеческого сознания и творчества. Слава Ему!» (Булгаков).

- Да ладно вам так кричать, Сергей Николаевич, мы сами видим, что люди есть, мы и сами чувствуем, что этот мир насквозь пронизан духом человеческим, что мы существуем только потому, что человечество сотворило тот одухотворенный мир, в котором оно живет, и в который приняты мы сами. И без всего этого человеческого мира был бы только «ужас, мрак и бездна вселенская», посреди которой наши бедные детские одинокие сердца человеческие разорвались бы от отчаяния.

«Духъ», говоритъ Еп. Θеофанъ, «какъ сила отъ Бога изшедшая, вЂдаетъ Бога, ищетъ Бога, и въ Немъ Одномъ находитъ покой. НЂкимъ духовнымъ сокровеннымъ чутьемъ удостовЂряясь въ своемъ исхожденiи отъ Бога, онъ чувствуетъ свою полную зависимость отъ Него и сознаетъ себя обязаннымъ всячески угождать Ему и жить только для Него и Имъ».

– Ставим все на свои места и получаем истинно гуманистическую картину. Человек, если он человек, «знает» человечество, ищет человечество, и только в нем одном находит «покой» и живет только им и для него, поскольку знает, что человечество – это все его содержание, что без этой «абстрактной» штуковины он – ничто, дерьмо в проруби, цена которому - ноль.

Правда, «угождать» человечеству и падать перед ним на колени – значит попросту не уважать его, значит корчиться в театрально-клоуновском, гротескном поклонении и угождении самому себе.

Отсюда получаем основное, глубиннейшее содержание христианского греха. - Человек, «не знающий» человечества, не ищущий человечества, уходит от него, уходит в обесчеловеченную «бездну бездн» мирового объективного, или, ближе, в биологический, животный, звериный мир. Грех против первой заповеди, отпадение от человечества и, следовательно, от своей собственной сущности - самое страшное, что может случиться с человеком. Наказание за него – смерть. В этом отношении постмодерн – это вершина человеческого падения, падения, итогом которого будет… смерть. Наш гуманизм говорит нам то же самое, о чем уже две тысячи лет талдычат христиане. Если бы они были людьми, а не христианами, разбивающими лоб перед раскрашенной погремушкой для земных аборигенов, для этих забавных, «мудрствующих лукаво» обезьянок… Христианство – это дорога в пропасть.

Христианство – это вершина нашего «доисторического» гуманизма. Вы посмотрите на то, как христианство буквально в трех словах вскрывает основной порок нашего общества последних столетий и указывает на то, что мы должны делать в этой ситуации: «БогопознанIе есть важнЂйшее изъ всЂхъ знанiй. Оно составляетъ первую и важнЂйшую нашу обязанность. ВсЂ научныя человЂческiя знанiя, если онЂ не озарены свЂтомъ богопознанiя теряютъ свое истинное значенiе, свой смыслъ и свою цЂль. ВмЂсто добра такiя знанiя вносятъ въ жизнь много зла».

- Гуманистическое образование, изучение человека, социология, изучение и познание собственной истории, и на основе этого контроль за развитием собственной цивилизации, которая вне человека, в состоянии отчуждения «вносит в жизнь много зла», и на основе этого «построение царства божьего», «царства» неотчужденного человечества - о чем же еще здесь идет речь? Неужели о какой-то мертвой и пустой трансценденции, неужели о каком-то «боге»?

Вся христианская мораль построена на чисто гуманистическом, истинно человеческом, принципе доминирования общечеловеческого над индивидуальным. Индивидуальный человек - это «земное», это все то, что не общечеловеческое. Это твое тело, ты сам, как индивидуальность, твоя семья, твоя нация и т.п. Жить во имя всего этого – это и называется жить шкурными интересами, держаться за «земные блага», - свои, семьи, нации, - «животу» своему поклоняться.

Рассел: «Душа человека – своеобразный сплав бога и зверя, арена борьбы двух начал: одно – частичное, ограниченное, эгоистическое, а другое - всеобщее, бесконечное и беспристрастное. Конечная жизнь, которая одинакова у человека и животных, привязана к телу и взирает на мир с позиций «здесь» и «теперь». Любовь и ненависть, основанные на служении своему «я», принадлежат конечной жизни. Любовь мужчины и женщины, родителей и детей, пока она не выходит за рамки инстинкта, остается животной; она становится бесконечной, когда преодолевает инстинкт и перестает подчиняться только целям конечного «я». Ненависть к врагам и любовь к союзникам люди разделяют с другими стадными животными».

Жить же во имя всех, духовно подниматься до всего человечества, иногда и плюнуть на себя, свою семью, нацию и пр., - это и есть жить «в духе», жить «для бога» и во имя «бога». Поэтому-то христиане и говорят, что «любовь къ себЂ и любовь къ ближнимъ должна приноситься въ жертву любви къ Богу», что «Господь Iисусъ Христосъ объ этомъ говоритъ такъ: «Кто любитъ отца или мать боле, нежели Меня, не достоинъ Меня; и кто любитъ сына или дочь боле, нежели Меня, не достоинъ Меня».

- Это абсолютно гуманное требование к человеку, хотя, понятно, что если этот нравственный принцип применятся в христианской практике, т.е. когда христианин плюет на своих ближних во имя небесной пустышки, во имя какого-то «бога», то от гуманности и гуманизма здесь не остается и следа.

Возвращаясь к разговору о любви «ко всем и никому»: «если человЂкъ прежде всего любитъ Бога, то естественно онъ не можетъ не любить, и отца, и мать, и дЂтей, и всЂхъ ближнихъ своихъ… Если же человЂкъ будетъ любить кого-либо изъ нихъ, безъ любви къ Богу, то такая любовь его можетъ быть даже преступной, напримЂръ, такой человЂкъ для благополучiя любимаго друга можетъ лишить благополучiя другихъ, быть къ нимъ несправедливымъ, жестокимъ и т.п.».

– Тот кто любит «абстрактных» всех, не может не любить конкретных «своих», но тот, кто любит «своих», в первую очередь «своих», тот будет идти по головам других. Именно отпадение от «бога», т.е. отчуждение общества от самого себя, т.е. отчуждение «я» от «ты», своих от чужих, наших от ваших, обусловливает это «будет». Любишь «своих»? – бери за горло «чужих». - Вот категорический императив отчужденного, «падшего» общества, и от этого никуда не уйти, и от этого ничто не спасет - ни «права человека», ни номинальное христианство, ни все прочие «дела земные».

Христианство «понимает» все. В том числе и то, что каждый человек и человечество – одно и то же, что человечество это сущность каждого человека, а каждый человек это сущность человечества. – «Любя Бога и ближнихъ, мы этимъ обнаруживаемъ и истинную любовь к самимъ себЂ, потому что истинная любовь къ самому себЂ и состоитъ въ исполненiи нашихъ обязанностей къ Богу и ближнимъ».

– Все очень духовно, глубоко и по-человечески. Никакой религии и религиозности. Я и человечество – одно и то же. По крайней мере до тех пор, пока я не отделяю себя и «ближних своих» от «абстрактного» человечества, которое «никто, никогда и нигде не видел».

Не видели? Так протрите безумные очи свои, ибо похожи вы на безумца, «сказавшего в сердце своем: нет человечества». «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает. Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам».

– Так религия защищает «абстрактное» человечество. Уважаемые христиане, да и все остальные, - мы просим вас трижды подумать перед тем как употреблять по отношению к людям слова «толпа», «масса» и т.п., - это прямейшее «богохульство», это вам не простится никогда.

Насколько отвратителен «индивид», шагающий в толпе, и презирающий эту толпу. Это животное не замечает того, что каждое лицо в толпе - это его собственное лицо, что оно, это животное, презирает только само себя, что оно – толпа, зачуханная «масса» в своей «неповторимой индивидуальности», что ему еще подниматься и подниматься до этой толпы людей из своего животного «индивидуального» состояния. Самое смешное и плачевное в том, что эта мразь битком набита «Сартром» и, в общем, кое в чем толковым «модерном», самое смешное в том, что это животное считает себя человеком. Это время, время модерна, с его «толпами» и «массами», уже ушло, люди, индюки вы неповоротливые. Исчезло, сгинуло, рассеялось как дым. А мы должны двигаться дальше.

«Жить вкупе есть и добро, и красно, этично и эстетично» (Федоров).

Мы доиграемся со своим индивидуализмом и плюрализмом. За всем этим последует «звериное состояние» и смерть, сначала духовная, потом физическая. «Когда человек хочет освободиться от морального закона и стать независимым от Бога, ему далеко до завоевания свободы: он ее тем самым разрушает. Уклоняясь от истины, он становится добычей деспотизма»().

- Это то, что у нас впереди, это то, что мы все пожнем, если не очухаемся, если не восстановим свое единство с самими собой, а единство с самими собой и единство между собой – это единственное содержание «морального закона», это и есть единственный и простейший моральный закон всех времен и народов. Больше этого и кроме этого нет ничего.


Во все времена и у всех народов именно разъединяющее, разрывающее связь, начало служило символом зла. Зло разрывает саму мировую сущность, которая есть не что иное как отношение, связь вещей. Поэтому зло чаще всего представляется не только как нравственное, но и как онтологическое начало. И, наоборот, всегда и везде принималось за непреложную истину то, что единство, связь всего, есть онтологическое начало «добра», а в сфере человеческого «собирание есть сама сущность нравственности». Если хотите, вот фундаментальное, исходное, определение нравственного, определение, на котором основывается все остальное: морально и нравственно все то, что внутренне объединяет людей, аморально и безнравственно все то, что внутренне разъединяет их.

Надеемся, понятно, что «великое единство» группы животных,

Например, «единство немецкой (американской, какой угодно) нации».

…противопоставляющих себя каким угодно образом всем остальным - это нравственность наоборот.

Постмодернизм, ага. Зло разобщает, разделяет, уничтожает связи, разрушает единство целого, вносит дисгармонию в наши отношения, разрушает сущность человека, нашу духовность, которая и есть наша связь друг с другом. Это прописная истина, но каким же образом заставить наших суперопасных постмодернистов проглотить ее, если их прямое назначение в том, чтобы деконструировать всякое единство, чтобы отважно бороться против любых «тотализирующих прописных истин», чтобы создавать хаос, хаос и еще раз хаос? Это смерть. Настоящая, реальная смерть в настоящем, реальном, объективном мире, а не еще одна строчка в безумном постмодерновом «Тексте», прочитать которую будет уже некому. Единство и жизнь, единство и любовь, единство и духовность – все это одно и то же. Так было, так понималось везде и во все времена.

Розанов: «ничего я так не ненавижу, ничему так не враждебен, как всему, что разделяет людей, что мешает им слиться, соединиться, стать «в одно».

- Пусть нас убьют на месте, если постмодерн не разделяет людей, не отчуждает нас друг от друга, не убивает в нас духовное. Пусть нас убьют на месте, если постмодерн это не смерть, не прямая дорога к смерти человека, как человека. Люди, каждый, кто берется за философию и «философствование», - подумайте, чего стоит это дешевое, уже никому не нужное и всем надоевшее, постмодерновое заламывание пальцев по сравнению с той ценой, которую мы все заплатим за свой продолжающийся в бесконечность «постмодерн». Всему на свете выходят сроки. И срок постмодерна уже вышел, или по крайней мере подходит к концу. Мы уже не говорим о модерне, с его борьбой против часто, слишком часто, мифического и надуманного «тоталитаризма», с его уродливым выпячиванием такой же мифической и такой же надуманной «индивидуальности», со всем тем, что давно уже потеряло последнюю каплю хоть какой-то актуальности. Мы говорим вам: скоро наступит эра классики – новой, зрелой и отвечающей всем требованиям сегодняшнего дня и завтрашней эпохи классики. Так будьте же современными людьми, а не палеолитическими постмодернистскими уродцами. Все давно закончилось, а то, что еще осталось, закончится завтра. Если нам тихо и мягко не навяжут «свободу» постисторического существования.

Еще одно. Человечество выступает по отношению к каждому «я» как одно всеобщее «ты» (ср. в модерновом, да и в традиционном, христианстве: маленький «я» и «бог», как идиотское большебуквное Ты), в обратном движении полностью тождественное этому «я», составляющее его собственное содержание. Так, но давайте конкретизируем. Что такое сегодняшнее человечество, кто такой «ты» в современном мире, в мире, в котором давно погребены понятия наций и отдельных континентов? Мы говорим в первую очередь тебе, middle man, глобальный «бизнесмен» ты наш родной: твой другой, твой «бог» - это нищий и безграмотный террорист-араб, это такой же нищий и безграмотный, всегда во всем виноватый криминализированый латиноамериканец, это вообще дикий, сидящий на дереве и жующий бананы в начале XXI века африканский негр. Когда ты видишь все это, ты видишь самого себя, ты видишь свое собственное дикое и безобразное второе «я». Это ты бежишь по африканской пыли за 40 километров в ближайшее поселение с пустыми мешками для зерна за спиной (2003), это твои дети подыхают с голода на периферии мира high technology, это твои невежественные соплеменники контролируют латиноамериканский наркотраффик или стараются выжить в австралийской пустыне, это ты валяешься в разбомбленном Багдаде с американским снарядом в своей пустой голове. Пока все это существует ты дик и безобразен, ведь ты Хозяин на этой планете, а таким хозяевам надо просто отрывать головы, что с удовольствием и с знаменитейшим чувством планетарного ressentiment делают те, кто по своей элементарной темноте думают, что «воюют с неверными». Мораль и нравственность это давно уже не твои отношения с соседом, живущим в коттедже напротив или людьми, работающими в одной вшивой корпорации с тобой. Сегодня твои соседи – это весь ободранный мир всех остальных прочих, это те другие, в которых ты должен видеть самого себя, это - современное человечество, плюнуть на которое значит плюнуть в самого себя, в свою собственную душу.

Хотя о чем разговор? Мир «differance» - и точка, мир «differance», «национально-культурный плюрализм» - и крест. Ведь ты же у нас образован, ты же у нас уверенно шагаешь в будущее в свободно распахнутом пиджачке и с портфельчиком под мышкой... Смотри, - за следующим поворотом все твои карманные ноутбуки, мобилы и руководства по руководству взлетят на воздух от взрыва той бомбы, которую ты сам подложил под свою счастливую либеральную жизнь.

У тебя один выход – стань на сторону «террора» и ты уничтожишь террор, стань арабом, латиноамериканцем и африканским негром и ты станешь собой, ты станешь человеком, ибо кто ты такой, как не обезьяна, забравшаяся в суперсовременный и даже постсовременный офис? Ты спасешь себя, если в тебе осталось еще что спасать. Естественно, про свой «бизнес» можешь забыть, но мы думаем, что потеря «бизнеса» это очень малая и очень приемлемая плата за то, чтобы стать человеком. Тогда мы все останемся жить.

Рассел когда-то замечательно сказал о том, что есть три вида свободы: единство в мысли, единство в чувстве, единство в воле. Единство в мысли - это знание, единство в чувстве - любовь, единство в воле – «служение». И, соответственно этому, есть три вида разобщения: ошибка, ненависть, вражда. Мы бы добавили к последней группе еще одно понятие, выходящее в современном мире на первый план – это равнодушие. Сегодня равнодушие хуже ошибки, хуже ненависти и хуже вражды. Оно есть смертельный синтез одного, второго и третьего. Кроме этого, равнодушие – это постоянный спутник иллюзорной свободы, той свободы, к которой мы все сегодня «добровольно» приклеены, как мухи к липкой бумаге. Равнодушный всегда «свободен». Грубо говоря, он всегда волен «жрать попкорн», в широчайшем смысле обеих этих слов, в то время как далекого кого-то кормят совершенно определенным свинцом и совершенно определенным напалмом.

А ведь это животное 100% чувствует, что оно имеет свободу давиться хот-догами именно потому, что кто-то где-то жует свинец, или, в лучшем случае, не жует вообще ничего.

Да, в современном мире открытое насилие становится вещью совершенно недопустимой и неприемлемой. Мы все-таки, несмотря ни на что, духовно развиваемся, все-таки прогрессируем, становимся более гуманными, по крайней мере на поверхности и по видимости. Хотя в последние годы даже этот прогресс ставится под вопрос. Цивилизованный западный мир на исходе ХХ столетия бомбит города в центре Европы, и это сходит ему с рук совершенно безнаказанно. Не говоря уже о диком «террористическом» Афганистане и полудиком «авторитарном» Ираке. А кто же может его наказать, этот гуманный и цивилизованный западный мир? Не будет же Америка или натовская Европа пороть саму себя, а та чудовищная империя зла, которой еще можно было опасаться, которая еще могла сказать какое-то веское слово в защиту зловредных дикарей, благополучно канула в Лету.

Зло давно научилось уходить под ковер. Таковы современные исторические обстоятельства, таковы правила современной игры. Сегодня не только невозможно совершенно открыто насиловать и грабить подлежащие насилию и грабежу регионы планеты, но, как поняли с некоторых пор мозговитые в этом отношении цивилизованные «правительства», это просто не нужно и, главное, неэффективно. Зло уходит под ковер и не только не теряет своей силы, но становится более мощным и эффективным. И для того, чтобы бороться с ним, теперь нужно его еще и увидеть, нужно еще и поднять этот ковер для того, чтобы убедиться в том, какой чудовищный клоповник копошится под этим мягким ворсом. В этой ситуации равнодушие обретает силу атомной бомбы. Если равнодушного трудно расшевелить даже видами прямых расстрелов и распятий, если он не хочет видеть того, что находиться у него перед глазами, то что говорить о той ситуации, когда он ничего не видит, когда у него перед глазами «процветающий африканский туризм» или «бразильский карнавал». Это беспроигрышная ситуация для тех, кто хочет и может делать с планетой все, что ему заблагорассудится.

Даже в этой беспроигрышной ситуации существует еще один страховочный и тоже совершенно убийственный для человечества ход. Если каким-то чудом наша равнодушная свинья захочет слазить под ковер, если вдруг по ее телевизору покажут голодных негров или бразильских индейцев, роскошно развалившихся в картонных коробках, если каким-то чудом в ее поросячьей душе все-таки засвербит нечто такое, что заставит ее думать, то эта постмодернистская свинка внезапно поймет, что она не может думать. Поковырявшись в своих поджиревших мозгах она найдет только некую «принципиальную нелинейность», да еще пару кое-каких новейших, но уже успевших покрыться плесенью, «презумпций», и теперь уже она точно успокоиться раз и навсегда, подумав при этом о том, «какие раньше были дураки», «как же они не понимали…», «тьфу, черт, да там же марксизм», «нет, я свободная, единственная в своем роде и неповторимая антитоталитарная свинья». В этот момент еще около миллиарда таких же неповторимых свиней подумают то же самое, придет свиной пастух, и все не хрюкнув ничего «тоталитарно однозначного» и внятного (все уже «прохрюкано») принципиально нестройными рядами двинут в постисторию.

Постмодерн – это философия и «состояние» добровольных, абсолютно одинаковых, абсолютно проштампованных равнодушных ко всему свиней. Совершенно одинаковых свинок разрисовали нелинейными, хаотическими, наиразноцветнейшими красками. Но как было стадо, так и осталось. Где же теперь найти единственно ценное в этом стаде – просто грязную, классическую «черно-белую» свинью?


Закончим с религией. Всегда и везде христиане молятся на человечество, просят милости у самих себя, ждут ее от самих себя, естественно, никогда и ничего не дожидаются, и, так же естественно, в своей религиозности уходят все дальше от своего же «бога», - от людей. Прошло две тысячи лет с тех пор как христианская религия растеклась по европейским, а позже и планетарным лугам и просторам, и вроде давно уже пора пожинать плоды этого «истинно гуманизирующего» вероучения. Но их что-то не видно, этих плодов, а если и видно, то все они какие-то сморщенные и совершенно нежизнеспособные. Что же остается делать в такой ситуации, ведь внятно сказано с горы: «Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые: не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь».

– Конечно, за эти две тысячи лет человечество, мы все, существенно продвинулись вперед по пути своего духовного развития; мы на самом деле стали более гуманными, терпимыми и осторожными друг к другу.

Христиане кричат о том, что мир становится все хуже и хуже. Так получается, что имеется еще больше еще более веских оснований для того, чтобы как можно скорей бросить христианское дерево в огонь. (Конечно, они скажут, что на протяжении всех двух тысяч лет мир был жутко атеистичным и начнется бессмысленная теоретическая драка по поводу того, каким же все-таки был наш мир эти две тысячи лет – христианским или безбожным, драка за честь быть загнанным в угол, гонимым и пр.; рискнем предположить, что все-таки христианским).

Однако, при хоть сколь-нибудь внимательном взгляде на нашу историю становится понятно, что мы стали гуманнее и лучше отнюдь не благодаря христианству и даже, скорее, вопреки ему.

«Взгляните на мир вокруг себя - и вы обнаружите, что каждая крупица прогресса в человеческих чувствованиях, каждое улучшение в уголовном законодательстве, каждый шаг, направленный на то, чтобы в мире было меньше войн, каждый шаг, сделанный с целью улучшить отношение к цветным расам, или любое смягчение рабства, любой нравственный прогресс, имевший место в мире, - все это неизменно наталкивалось на противодействие организованных церквей мира. И с полной ответственностью за свои слова я заявляю, что христианская религия в своей церковной организации была и все еще продолжает оставаться главным врагом нравственного прогресса в мире».

«Думаю, что в результате многовекового господства христианства люди стали более эгоистичными, более сосредоточенными на себе, чем они являются по своей природе» (Рассел).

– Ну, христиане, поспорьте с Расселом насчет того, что христианство никогда не господствовало на земле, что оно всегда и всюду было «бедным и гонимым», что оно кричало, а его никто не слышал. Да бросьте.

Так зачем нам еще и дальше носится с этим давно высохшим занебесным терновником? Мы моральны по своей природе, по своей сущности. Сущность человека – это «мораль», это любовь, это его единство со всеми людьми и чтобы понять это совсем необязательно читать библию. Для того, чтобы видеть солнце, совсем не обязательно тыкаться носом в какое-либо учение или какие-нибудь занебесные моральные идеалы, выдвинутые «тем-то, там-то и тогда-то», - нужно просто смотреть на этот мир своим собственным, естественным и простым, взглядом, нужно просто видеть это солнце. А что видит наш христианин, кроме своей, надо сказать всем уже давно надоевшей, приевшейся и набившей оскомину «книгой книг»? Ничего не видит. И не хочет видеть – у него свое собственное «солнце», у него свои собственные пастыри, у него свой собственный, очень Большой и очень игрушечный Дух.

Там, где Большое, нет ничего настоящего, там, где мораль санкционирована религией, нет никакой морали, наконец, там, где существует «бог», не существует ни человека, ни человечества. И мы готовы пойти на любой «метафизический расстрел», подписавшись под словами Фейербаха: «я отрицаю бога, и для меня это значит: я отрицаю отрицание человека». Религия и гуманизм, религия и подлинная любовь к людям – это несовместимо, и, если уж нам приходится выбирать, то мы выбираем людей. Достоевский в свое время сказал что-то в том роде, что если даже истина не на стороне Христа, то он, Достоевский, все равно на его стороне. Если сказано хорошо, то мы никогда не постыдимся повториться: есть ли «бог», нет ли «бога» - мы всегда на стороне человека и только человека. Мы – люди, и мы любим людей, а не «богов» – это все. На том стоим и не можем иначе.


Остается поговорить о том, в чем верующие в обратном порядке обвиняют атеистов – об обожествлении человека в его религиозном понимании. Эта тема сходу цепляет за собой тему «религиозности атеизма» вообще, «религиозности» атеизма как основывающегося на философском материализме мировоззрения (атеизм как «космическая религия», атеизм как «обернутый монотеизм» и т.п.). Эта последняя тема достаточно серьезна, в том смысле, что она затрагивает существенные и совершенно негативные современные тенденции в понимании и интерпретации таких понятий как «вера» и «знание», «метафизика» и «просто философия» (т.е., в конце концов, позитивизм) и т.д.

Сама по себе эта тема – ничто, это вообще не тема и не проблема. Это смех. Лучше заняться каким угодно бесцельным времяпровождением, чем разговаривать на эту «тему». В отношении религии и атеизма в итоге все сводится к тому, что, с одной стороны заявляется, что «все» - вера, с другой, что «все» - мировоззрение. Т.е. атеист говорит верующему – у тебя, мой друг, не вера, а религиозное мировоззрение, а верующий в отместку отвечает, - да нет, брат мой, это у тебя не мировоззрение, а «антирелигиозная религия» («антирелигиозное верование» у Булгакова). Ну и что? Ничего. Только в современной ситуации «философия» становится на сторону религии, заявляя о том, что «все все-таки вера» (дальше идут жуткие кропотливые рассуждения о различии между «faith» и «belief»; им больше нечем заняться) и религия. И изо всех своих модерново-постмодерновых сил делает при этом невинное нейтральное и антиметафизическое (постметафизическое) лицо. Мы, мол, не вмешиваемся в ваши устаревшие метафизические споры. Ага. Вот стоят на дороге два человека и спорят, а я в это время проезжаюсь по одному из них асфальтоукладочным катком, и после этого невинно заявляю – ой, неужели я вмешался в ваш спор, неужели я каким-то образом поддержал того, кто остался в живых? Ой-ой-ой, - и поехал дальше – закатывать в плоскость все оставшиеся метафизические бугорки и впадинки, метафизические древа и корешки.

Атеизм обожествляет человека, он ставит человека на место «бога» - так заявляют верующие, как будто на земле или на небе, в каком-либо объективном или в каких-то чисто теоретических небесах есть, освобождается некое свято место, которое, как известно, пусто не бывает. Как будто у нас есть некий пьедестал для собственных иллюзий, на который мы должны что-то обязательно ставить, и коль мы снимаем оттуда «бога», то мы должны, мы обязательно ставим туда человека. Не существует такого пьедестала, не существует требования обязательной иллюзии и обязательного поклонения ей. Мы можем стоять на своих собственных ногах, не цепляясь ни за подол божества, ни за подол «обожествленного человечества». Мы можем жить нравственно, мы можем жить достойно, мы можем, в конце концов, просто жить без всяких занебесных идеалов и неких полуабстрактных земных костылей. Это и есть атеизм и поэтому он не религия. Здесь никто не отрицает «бога», поскольку здесь нечего отрицать. Понимание атеизма как какого-то «богоборчества», как борьбы человека за некое место на пьедестале – это давно уже очевидный атавизм. Да и перед кем человек хочет стоять на пьедестале? Перед самим собой? Тогда это урод, а не человек, это обезьяна, танцующая перед метафизическим зеркалом, косящаяся в него на саму себя и орущая неприличную «осанну», тогда это христианин. Атеизм и заключается в том, чтобы разбить иллюзии любых метафизических зеркал, а не сменить отражения в них на новые, срыть напрочь иллюзии всех пьедесталов, на которых обязательно должно что-то стоять. В этом мире все должно стоять на земле, в этом мире нет ни «малого», ни «большого», в этом мире нет тех, кто стоит на пьедестале и кто стоит у его подножия, в этом мире нет ни «горнего», ни «дольнего». Ни «горнего», ни «дольнего». Атеизм не есть «прославление малого» в некую противоположность «большому», атеизм не есть «царствие живота», в отличие от некоего «царствия духа». В этом мире нет ни «живота», ни «духа» в их убогом доисторическом понимании. В подлинном атеистическом мировоззрении гибнет как религия, так и дурно понятый «богоборческий» атеизм. Атеизм всегда и везде это борьба за людей против людей, ведущих нас в пустоту, уводящих из жизни в религиозное никуда, в безумие и смерть, борьба против галлюцинирующих субъектов, а не против некоего объективного содержания их галлюцинаций. О чем вообще разговор? Атеизм противостоит религии, религиозному мировоззрению людей, а не «богу». Было бы совсем не дон-кихотовской глупостью воевать с этой ветряной мельницей, поскольку здесь нет даже этого, - только пустота и такой феномен как религиозное мировоззрение человечества в коротких доисторических штанишках. Бедного маленького человечества, которому был нужен пьедестал, кто бы ни стоял на нем: «бог», Природа или Человечество с позорной большой буквы. Человечеству, которому был нужен «папа» - либо «бог», либо большой Человек, что, конечно, одно и то же, да вообще кто угодно, лишь бы на него можно было раззявить рот и смотреть снизу вверх в безмолвном восхищении и благоговейном трепете. Это все уходит, это все уже ушло. Как религия, так и вера в большое Человечество.

Большое человечество – это маленькие мы, но эти сегодняшние маленькие мы не такие уж и маленькие. Сегодня мы на самом деле почти стали взрослыми, и в какой-то степени именно поэтому человек постмодерна не воспринимает всерьез ни религию, ни какие-либо новые «большие социальные проекты», основывающиеся на категории некоего «большого» и, следовательно, отчужденного Человечества. Предлагать все это современному человеку просто смешно. Мы больше не хотим играть во все эти детские игры, мы выросли из них. Это хорошо, но здесь кроется серьезная опасность, здесь может умереть наше будущее.

В обыденной жизни на каждом шагу видны примеры, когда отдельные люди слишком часто погибают как потенциальные личности, проходя этот, в общем, критический период взросления, которое становится не движением вперед в развитии человека, а его отбрасыванием назад, ниже детства, в своеобразное матерое полуживотное состояние, впадание в которое и называется «взрослением». Здесь погибают все бесценные идеалы юности, вся чистота наивного и, надо сказать, во многом куда более адекватного, чем взрослое, видения человеческого мира. Взрослому всегда кажется, что теперь он видит настоящую подкладку мира и истинное положение вещей. Но это, особенно в неестественных условиях отчужденного общества, далеко не так. Как раз наоборот. Истинную подкладку человеческого мира здесь видит только ребенок, для которого, в нормальных условиях не существует отчужденного общества. Ребенок видит естественное, неотчужденное человечество, в котором он везде свой, и ребенок видит настоящую мощь и сущность человечества, которая превращает мир его детства в сказку. Мир детства всегда слишком человечен, но здесь это «слишком» и есть истина. Детство – это период неотрефлексированного глубиннейшего понимания сущности человеческого мира.

Сегодня мы, скорее, едва хлебнувшие мира молодые циники, только что перешедшие за порог взрослости, начиненные атомными бомбами и высокими технологиями. Циники, готовые плюнуть на все, даже на самих себя, и которым кажется, что теперь они «понимают все». Циники, которых не купить ни на «божественные», ни на «высокогуманные» идеалы, циники, которые всегда покажут вам своими постмодернистскими пальцами на средневековые костры, Дахау и Соловецкие острова. Циники, которые устроят новый, теперь уже по-настоящему взрослый Дахау, в котором тебя уже не ведут на расстрел, в котором ты просыпаешься каждое новое утро уже расстрелянным, в котором каждый ребеночек начинает свою жизнь с нужной пулей в голове. Здесь ничего не видно, здесь тебя никуда не ведут, и здесь у тебя нет никаких шансов.

Как мы должны относиться к себе? По-человечески. Мы должны смеяться над собой и уважать себя. Мы должны видеть в своих прошлых идеалах не нечто занебесное и абстрактное, а жизнь. Наше собственное дальнейшее движение к свободе не должно быть для нас чем-то «высшим». Здесь нет ничего высокого, здесь нет ничего, что не было простой каждодневной жизнью, наконец, здесь нет ничего непосильного. Мы должны понимать, что человечество – это мы, это люди, которые каждый день, грубо говоря, ходят на горшок, но в то же время понимать и то, что мы – существа, которые вышли в космос, которые просто выжили в довольно серьезных условиях. Мы не Большие, но мы и не маленькие. Мы просто люди. Существа, которым для того, чтобы любить и уважать друг друга не надо ползать на карачках перед «великим воздаятелем» или великим Родом, существа, которые могут быть большими и маленькими, сопливыми и рвущимися к звездам, дураками и мудрецами одновременно, существами, которые могут быть самими собой. Никаких «богов», никаких Человечеств, но и никакого постмодерна. Никакого движения назад, но и движение вперед. Быть самими собой – это сильнейшее требование, но мы уже подошли к этой планке, мы стоим на границе самих себя и мы должны сделать этот решающий шаг. Он прост. Идти вперед и верить в себя. Верить «вот здесь и сейчас», как верили в себя, например, наши предки, когда они, сидя у костров, всматривались в ночную темноту, всматривались в языки уже укрощенного ими, безобразными и дикими, пламени и в свои собственные умные глаза. Верить и осторожно идти вперед, никогда не забывая о том, что все мы все-таки «ходим на горшки», что мы можем достигнуть звезд, но можем и крупно обос…ться, не забывая о том, с чем мы имеем дело.

Сверхчеловечество – это иллюзии человечества-подростка. Это такой же бред, как христианские заявления о том, что мы все бессильные, слабые и «нищие духом» существа. Мы – такие, какие мы есть. Мы до сих пор живы, и одно это уже очень много значит, но шесть футов вниз для всего человечества, для всех нас всегда наготове и мы очень легко можем загреметь туда. И нам не поможет никто: ни «бог», ни Человечество. Но если мы все-таки не загремим в эту яму, то это будет только наша заслуга. Все просто. Мы не волки и не «боги» себе, мы – люди себе. Homo homini homo est. Вот и вся мудрость.

От атеизма Фейербаха все-таки был еще шаг до подлинного гуманизма, до отсутствия какого-либо Гуманизма. Для того, чтобы их сделать, понадобилось разочароваться в Человеке, понадобилось пройти две мировые войны, все эти «соловки» и «освенцимы», «министерства правды» и прочую жуть. Но все это, за исключением «министерства правды» (теперь уже «правды и только правды»), закончилось.


Историческое человечество. Общество, глобальное общество, человечество сегодняшнего дня – одно и то же. Различать понятия «обществ» и «человечества» в человечествах всех прошедших «сегодняшних дней» стало делом историков. Наше сегодняшнее человечество, сегодняшнее человечество «сегодняшнего дня» – это современное общество. Причастность каждой, живущей в нашу эпоху, индивидуальности к обществу, единство с этим обществом, является залогом ее духовного развития до уровня личности. Но здесь еще нет человека. Следующий, заключительный, шаг в развитии человеческой личности заключается в ее причастности к жизни исторического человечества, которое для нас сегодня, и является человечеством, как таковым.

Каждое человечество «сегодняшнего дня», исторически конкретное человечество, немыслимо без исторического человечества точно таким же образом, как каждый человек немыслим без современного ему человечества. Все эти понятия далеко не абстрактны, это сама жизнь в ее самом обыденном и приземленном, далеко не уродливо-философском понимании. Но всего этого, естественно, нельзя пощупать руками,

Хотя, как сказать. Все, что мы видим, все, что мы имеем – это жизнь и труд тех, кто жил до нас. Это все очевидно, но как мы еще далеки от того, чтобы видеть очевидное, а тем более понимать его.

…а там, где «нельзя пощупать руками», для существ в коротких штанишках, как всегда, начинается «дух». И он здесь действительно есть, но, конечно, совсем не тот Дух, который способен витать только в неких исторически-возвышенных головах, а тот, благодаря которому каждый из нас может и должен стать человеком.

Индивидуальное духовное развитие человека предполагает, во-первых, его «возвышение» до современного ему человечества, - здесь мы все становимся людьми своего времени, - и, во-вторых, его «возвышение» до исторического человечества.

Возникает вопрос: если мы можем проявить свою любовь, свое единство с живущими вместе с нами здесь и сейчас людьми в конкретных действиях, просто будучи моральными и нравственными людьми, то каким образом можно проявить свое единство в отношении к «отсутствующему» и в этом смысле действительно абстрактному историческому человечеству? Каково содержание «большой исторической духовности» каждой личности и каждого человечества сегодняшнего дня? Каковы требования, предъявляемые к духовно развитой личности с этой, последней, стороны?

Приготовьтесь, сейчас будет жуткий тоталитаризм и интеллектуальный террор с нашей стороны. Сейчас мы будем авторитарно навязывать вам абсолютно неприемлемые и устаревшие требования. Но мы оставляю вам шанс на побег: если вы хотите остаться «свободно парящими творческими индивидуальностями», в свободном полете вырабатывающими «свои собственные» уникальные взгляды на эту жизнь, - бегите, мы не станем стрелять вам в спину, мы даже дадим вам сухарей на вашу недолгую дорогу. Бегите и прощайте, друзья.

Каждый, кто хочет быть человеком, в первую очередь должен знать, понимать и чувствовать нашу большую историю и свою прямейшую, очевидную причастность к ней. Это прописная истина, азбука духовности. Без этого, при какой угодно степени любви к людям здесь и сейчас, есть только половина человека. Точно так же, как при своем развитии будущий человек вбирает в себя все содержание непосредственно окружающего его человеческого мира, точно так же он должен вобрать в себя все содержание того, что было, того чего уже «нет». Здесь человек приобретает все духовные сокровища исторического опыта человечества и становится больше ровно настолько, насколько содержание «того, что было» больше содержания того, что есть. Только здесь личность расширяется до самой себя, только здесь человек становится действительно человеком, не растерявшим ни капли своей родовой сущности, только здесь с полным правом мы можем говорить о личности и о человеке.

Что значит знать свою историю? Никаких непомерных требований. Знать хотя бы о том, что десять тысяч лет назад не было компьютеров, супермаркетов и закусочных Mc’Donalds; знать хотя бы о том, что человек не произошел от «Адама»; знать, что когда-то не было денег и государства; хотя бы примерно ориентироваться в исторических числовых масштабах (100, 1000, 10000 лет – это «много» или «мало»?); знать хотя бы о том, кто такие «древние греки» и что такое «средневековье», и прочая ерунда. Мы, конечно, утрируем, но глядя на какого-нибудь современного среднего американца совесть не позволяет требовать от него чего-то большего. Для того, чтобы знать историю, не нужно быть историком, не нужно знать того, в какой именно день Наполеон чихнул три раза подряд, или, будем брать по максимуму, даже того, что вообще существовал какой-то Наполеон, - черт с ним. Весь этот тяжкий груз вполне можно вынести без какого-либо ущерба для своей интеллектуальной «свободы» и «самостоятельности».

С пониманием истории уже сложнее. Похоже на то, что это требование – понимать историю – не по зубам даже самым профессиональным знатокам прошлого, не говоря о том, что понимание истории – вещь чрезвычайно опасная, напрямую затрагивающая вполне определенные интересы вполне определенных людей и наций. Более того, нам сегодня говорят, что не нужно пытаться понять историю, что там нечего понимать, что до сих пор пытаются понять историю только люди с устаревшим «линейно-историческим» мышлением.

Но все-таки: что значит понимать историю, чем («идиографическое») знание об истории отличается от ее понимания? Воспользуемся безотказным методологическим ходом - смотрим на то, с чем в этой области отчаянно и героически борется постмодерн. И что мы видим? Мы видим три слова: единство, преемственность и развитие. Переносим эти «минусы» в наши плюсы и получаем: понимать историю – это значит уметь видеть единство, преемственность и развитие всемирно-исторического процесса. Однако, этого мало. Всякое единство, всякая преемственность и развитие должны иметь свое основание. И, о ужас, как ни крути, этим основанием, да и залогом всего этого, неизбежно выступает наша материальная культура. Мы можем от досады кусать себе локти, рвать на себе волосы и бросаться на стены, но это так. Более того, материальная культура – это не только то, на чем держится наша «духовная» культура, не только основание этой последней, но это и есть она сама, это и есть наша духовная культура в самом глубоком понимании слова «духовность». Понимать это, как это ни навязчиво и догматично не звучит, это и значит понимать нашу историю. Видение материального каркаса истории, видение основы всякого единства, преемственности и развития, это и есть понимание истории, которая есть не что иное как проявление, реализация той стороны человеческой духовности, которую мы условно называем «духовностью борьбы» (свобода). На этом держится все, в том числе и наше социально-историческое и каждый раз просто социальное единство, т.е. наша любовь, морально-нравственная «духовность единства». Понимать историю – значит видеть в ней наше реальное движение к универсальной свободе, видеть в ней все большее освобождение человека, человеческого духа от универсальной зависимости. Больше в истории нет ничего. Все остальное второстепенно и третьестепенно. Мы повторяем: для тех, кому не нравятся «догмы», для тех, кто не приемлет никакой категоричности, у нас наготове мешок сухарей, с которым вы хоть немного протянете в сверхцивилизованных лесах постистории.

Наконец, последнее, как полагается самое сложное и самое простое, заключается в том, чтобы чувствовать историю, чтобы понять то, что нет «истории», что история всегда здесь и сейчас, что история живет вот в том бродяге, вот в этом белом воротничке, вот в этом телевизоре Sony, так же, как раньше она жила в крепостном крестьянине, древнем афинянине или неандертальце. Как говорил вечно ошибающийся еврей Маркс,

Каждый готов признать гениальность Маркса, - без этого никуда, тем более, что теперь марксизм по видимости безопасен, - но говорить будет всегда об его «ошибках». Так в чем же заключается его гениальность, ребята? Давайте поговорим об этом.

…«коммунистический человек» – это человек, дошедший до осознания своего всемирно-исторического значения. Он абсолютно прав, этот вознесенный до небес и втоптанный в самую чудовищную грязь, Карл Маркс. «Коммунистический»… Разве в словах дело? Да, человек, личность – это человек, индивидуальность, дошедшая до осознания своего всемирно-исторического значения, и Маркс здесь, собственно, совсем ни причем. Марксизм - это традиция, это ее прямое и непосредственное продолжение (к чему бы еще постмодерн с таким остервенением крушил «европейскую традицию»? всё понимают). Эту идею вырабатывало все активное, «европейское» человечество, начиная со времен Возрождения. Предела своей занебесности и одновременно наиболее адекватной формы она достигла у Гегеля. Маркс сделал эту истину по-настоящему серьезной, он сделал ее жизнью, воздухом, землей.

Гегель говорит об истории Духа, истории, «которую каждый человек должен совершить в себе самом, чтобы существовать как дух». Человек без приобщения к истории «Духа» или к духу истории не существует как «дух», человек в этом отношении остается ничем, дерьмом в своей собственной локально-исторической проруби. Ведь дело обстоит не таким образом что, как, например, говорит Моисеев, «ощущение исторического, приобщение к истории создают у человека чувство причастности к мировому процессу и, обогащая его духовный мир, создают дополнительные мотивации его деятельности и развития нравственного начала», а таким, что до ощущения истории, до чувства причастности к ней, еще нет, собственно, человека, еще нет «духовного мира», как такового.

Не надо цепляться за собственную пустоту. Вот Фейербах догматично, «ведуще к тоталитаризму», говорит о том, что «я мыслю лишь как воспитанный историей субъект, обобщенный, объединенный с целым, с родом, с духом всемирной истории; мои мысли имеют свое начало и основание не непосредственно в моей собственной субъективности, а являются результатами; их начало и основание есть начало и основание самой всемирной истории».

- Если вы будете бояться этого «тоталитаризма», то вас подцепят на другой крючок, сорваться с которого будет уже невозможно.

После выхода на этот уровень только и начинается человек, только и начинается его духовное существование. Это исходная точка, это должно быть исходной точкой, а не результатом духовного развития на протяжении всей жизни. Когда человек только в конце своего жизненного пути становится, наконец, духовно развитым, уже поздно жить. А для чего же еще необходимо духовное развитие как не для жизни? Что толку становится человеком только тогда, когда нужно умирать? Мы должны становится людьми в начале жизни, а не в ее конце, и это уже возможно, это уже позволяет сделать развитие нашей материальной культуры, поскольку здесь речь идет прежде всего об элементарном гуманитарном образовании и его качестве, а связь нашей материальной культуры с массовым образованием, мы думаем, никому доказывать не надо. Надо понять только одну вещь: массовость, всеобщность образования отнюдь не тянет за собой паровозом его низкое качество или вообще бескачественность, и, тем более, не влечет за собой каких-либо «тотализирующих» последствий. Как раз наоборот: тоталитаризм невозможен в среде классически образованных людей, и чем больше на этой планете классически образованных людей, людей, приобщенных к духовному наследию исторического человечества, тем больше на этой планете людей свободных. Кто-то скажет, что на Земле давно уже слишком много слишком «образованных» людей, что массовое образование, которое уже имеется налицо, ведет к профанации и нивелировке духовных ценностей и пр. Но покажите нам образованных людей на этой планете. Мы их в упор не видим, так же, как не видим ни массового образования, ни почти какого-либо образования вообще. Если оно и было у нас где-то до последней четверти прошлого века, то сейчас на всей планете идет обратный процесс – образование искореняется везде, где это можно сделать. Только не надо путать умение пугать друг друга километровыми формулами и вообще всякое специальное образование, с образованием как таковым. Специалист в какой-либо страшно современной области может по степени невежества ничем не отличаться от средневекового крестьянина, отлично умеющего выращивать свеклу. И чаще всего так и бывает.

Осознание своего личного единства с людьми всех времен и всех народов,

«Все это принять в душу, древнейшее, новейшее, потери, надежды, завоевания, победы человечества; все это, наконец, нести в одной душе и вместить в одном чувстве – это должно было бы повлечь за собой такое счастье, которого до сих пор не ведал еще человек, - божественное счастье, исполненное силы и любви, полное слез и полное смеха, счастье, которое, словно вечернее солнце, постоянно сорит неисчерпаемыми богатствами и ссыпает их в море и, словно это солнце, лишь тогда чувствует себя богаче всех, когда и беднейший рыбак правит еще золотым веслом! Это божественное чувство да наречется тогда – человечность!» (гуманист Ницше).

– Фридрих сыплет поэзией, которую мы сегодня отказываемся воспринимать, но здесь – простейшая, обыденнейшая, как мутное солнце над Нью-Йорком, над спальными районами мегаполисов и разбомбленным Багдадом, истина.

…видение нашей истории как единого движения из ниоткуда к самим себе и своей свободе,

Вариант «из ниоткуда в никуда» на радость всем сторонникам «необходимости альтернативы» отнюдь не исключен. В конце ХХ века сказано слово – «постистория». И это много значит.

… - все это и есть духовность, все это и есть то основное содержание, которым должен быть наполнен духовно развитый человек. Все остальное – второстепенно. Все «картины Рубенса», «трагедии Шекспира» и «симфонии Чайковского» имеют духовный смысл лишь постольку, поскольку показывают человеку человека, раскрывают то единое для всех, которое присутствует везде и всегда, поскольку под всеми этими творениями духа человеческого – любовь и наша упорная борьба со всеми страшными, так часто кажущимися непреодолимыми, препятствиями, которых в нашей жизни хватало всегда и во все времена. Остальное здесь – уже игра духа, основанием и условием которой является предельная серьезность и настоящая война с миром, война за возможность жизни и игры.

Если мы и перегибаем здесь палку, то делаем это по тем же соображениям, которые заставили в свое время римских военачальников среднего звена выработать неплохую жизненную мудрость: проси в три раза больше – получишь столько, сколько надо.

Далее >>>