Как говорили классики, история - не что иное как деятельность преследующего свои цели человека. Культура, материальное производство, медицина, результирующиеся в косвенной борьбе со смертью, и пространственная экспансия. За всем этим стоит, во-первых, наше желание жить и, во-вторых, наше желание жить свободно. Мы спорили о том, что такое свобода, а она была перед нами в каждую секунду нашей жизни, и, быть может, наши философы, по крайней мере большинство из них, это единственные люди, которые не сделали ничего для того, чтобы мы стали более свободными. В то время как чьи-то умные бороды, натасканные в возвышенных рациональностях или иррациональностях умы, жевали и пережевывали проблему свободы, мы познавали и работали, работали и познавали, реально отвоевывая для себя эту самую свободу. Кроме рассмотренных выше вещей, в природе, во вселенной, в бытии наконец, нет ничего, что бы имело отношение к нашей свободе или, наоборот, эти вещи и есть все, весь мир в его отношении к нам и нашей свободе. Простое усовершенствование нарезки резьбы на каких-нибудь болтах имеет большую ценность для нашей свободы, чем горы самых заумных философских работ. Мы не говорим о том, что нам не нужна философия. Мы немыслимы без нее, но если бы наши философы и прочие «духовные отцы» перестали корчить из себя умных дядек, матерых мужей человечества, или заниматься какой-то …, вроде той, которой занимаются наши современные постмодернисты, - было бы очень здорово.

Мы должны чувствовать историю, видеть в каждой обыденной и привычной для нас вещи ее историческую подоплеку и понимать то, что современный мир это результат всего нашего исторического движения. Каждый болт и каждая гайка, самая незначительная вещица в нашем повседневном обиходе – это продукт нашего тысячелетнего развития, нашего труда и нашей мысли. Ничего не дается просто так. Труд и мысль – вот наша история, и больше в ней нет ничего, все остальное второстепенно. Миллионы «маленьких» людей вырывали у этого огромного и равнодушного мира свободу. Для себя и для следующих поколений. Мы ничем не лучше и ничем не хуже наших предшественников, и если борьба с миром была для наших предков необходимостью, а мы сегодняшние не видим ни мира, ни необходимости дальнейшей борьбы с ним, то это, с одной стороны, заслуга наших замечательных предков, с другой – показатель нашего несоответствия пресловутым требованиям эпохи.

Духовное развитие не было необходимостью для человека индустриальной эры. Нас заставляла двигаться, шевелиться и развиваться сама природа. Сегодня природа ушла на второй план и мы остались один на один со своей собственной культурой, один на один с самими с собой. У нас два пути: либо застыть в «покое материального благополучия», тупо внимать Фукуяме и доделывать кое-какие мелочи в обустройстве нашего планетарного дома, либо двигаться вперед на основе своей собственной внутренней энергии. И мы говорим, что такое это «вперед»: оставшиеся болезни, смерть и космос. В двух последних направлениях нет никакой абсолютной, аподиктической необходимости движения. Нас ничто не заставляет здесь двигаться вперед. Умирали всегда, будем умирать и впредь – ничего не измениться в этом мире. Жили всегда на нашей собственной маленькой планете – будем жить на ней и впредь, тем более, что устроились на ней достаточно уютно и сытно - есть хлеб и есть зрелища. Вопрос истории, вопрос нашего дальнейшего движения и развития, бывший ранее вопросом жизни и смерти, становится сегодня вопросом человека. До сих пор мы оставались людьми в отношении этого мира только потому, что мы двигались и развивались; только потому, что у нас была история, и мир, как в общем злая, но все-таки в чем-то заботящаяся о нас мачеха, вел нас за руку, заставлял развиваться и жить исторически. Сегодня мы стали взрослыми и самостоятельными, мир не ведет нас за руку, не заставляет нас силой идти вперед, потому что мы избавились от его опеки. Сегодня мы должны идти сами.

Розанов различает «искусственную цель человеческого существования» и «цель естественную, т.е. такую, которая не построялась бы мыслью, но, будучи дана в самой природе человека, только бы находилась ею». - В общем, можно сказать, что борьба с фоновой зависимостью и отчасти наша медицинская борьба с миром были нашими естественными, т.е. аподиктически необходимыми первоначальными целями. Дальнейшее же движение, дальнейшие цели – смерть и космос – искусственными. Но эти «искусственные» цели также «даны в самой природе человека» и их так же нужно только найти в себе. С такой точки зрения то, что имеет в виду Розанов под искусственными целями, непонятно. В природе, вернее, в самом бытии в его онтологической целостности нет разницы между искусственным (неестественным) и естественным. С позиции неживой материи, все что «делает», как существует, живая материя – искусственно и неестественно. С позиции живой материи, все что делает, как существует, разумная материя, так же искусственно и неестественно. Один только разум считает что, то, что делает он сам «искусственно». Это заблуждение. Все, что делает разум, исходя из самого себя – естественно. Когда мы оцениваем все, созданное нами как искусственное, мы оцениваем себя с точки зрения своей биологической основы, мы судим о себе как животные; животное, биологическое в нас судит о разумном в нас. В цельном бытии, в бытии без деления на мертвое, живое и разумное нет ничего искусственного или естественного, т.е. эти понятия целиком релятивны. Все наши разумные цели, идеи и поступки естественны. Все, что сделано и будет сделано нами в мире на разумных основаниях – естественно. Впрочем, можно назвать искусственными и неестественными иррациональные цели, идеи или поступки разумного существа.

Кнут мира перестал погонять нас своими элементарнейшими необходимостями и мы можем успокоиться. Успокоиться и умереть в своей сытости и в своих развлечениях. Помните одно из искушений нашего мифического сына божьего, на которое он ответил – «не хлебом единым»? Похоже. Тот отказался от «хлеба» вообще, мы не отказались, поскольку мы не богочеловеки, не христы, а люди. Но успокоившись, остановившись на хлебах, мы умрем и здесь мы должны серьезно прислушаться к нашему вселенскому анархисту, тем более, что он – часть нас самих. Все-таки и сын человеческий.

Остановившись на хлебах, мы потеряем свою возможную свободу, останемся «бессознательными рабами» более глубинных необходимостей, не дорастем до потенциальных самих себя. Однако одного осознания необходимости и желания двигаться вперед недостаточно. Впереди очень серьезные вещи и очень серьезные проблемы. Смерть и космос слишком отличаются от наших предыдущих задач – фоновой зависимости и болезней. И если космос – вопрос нашего желания, нашей науки и техники, то смерть, прямая борьба со смертью, это чрезвычайно опасное во многих отношениях предприятие. Мы можем напортачить здесь таких вещей, что лучше бы за это и не браться. Мы стали самостоятельными, свободными по отношению к природе, но мы еще по уши вязьнем в, мягко говоря, нехорошем наследии предыдущего развития. Мы отчуждены друг от друга. Нам неподконтрольны наши собственные внутриродовые отношения по слишком многим определяющим, существенно важным, параметрам. Нам, в общем, неподконтрольны наши собственные отношения с планетой и многое другое. Мы думаем, более общие эволюционные законы будут сохранять какое-то равновесие, и пока мы не утрясем свои внутренние проблемы, пока мы не станем «достойны» дальнейшего развития, мы не увидим ни большого космоса, ни победы над смертью.

Мы духовно крайне неразвиты, мы духовно несвободны. Слишком много укорененных в тысячелетиях фикций живет в нашем сознании. Мы отчаянно трусим быть свободными, мы обвиняем себя во всех смертных грехах, лишь бы не иметь мужества покуситься на что-то действительно большое, настоящее и стоящее в этом мире. Мы с умным, одухотворенным видом выпячиваем свои недостатки и делаем это поводом к тому, чтобы не становиться лучше. В традиционной для западного мира религии человек мордует – мы не находим другого слова – сам себя как только может. С упоением и отчаянием самоубийцы, и называет это духовностью. Мы боимся ответственности перед самими собой и только перед самими собой. Нам страшно, нам не хочется жить в одиночестве и мы выдумываем «высшие силы». Люди, - почему высшие, а не низшие, или равные нам? Почему бы не равные, если уж мы хотим что-то выдумывать? – Мы боимся, мы не хотим нести ответственность за свое собственное существование. Мы рабы своей собственной слабости и неверия в самих себя. Мы, безумные, говорим в сердце своем: «нет человека» и отказываемся от него, отказываемся и предаем самих себя, купив за тридцать серебряных монет право на духовную вялость, поклонение «высшему» и ношение чуждого человеку, якобы духовного лица.

В нас слишком много дешевой мудрости Экклезиаста, слишком много неуважения к себе. Если уж человек и заслуживает того, чтобы его били, то только за то, что он, сволочь, убивает в себе свои лучшие, прометеевские, качества и вопит о бренности всего в этом мире.