«Я продолжаю думать, что мир этот не имеет высшего смысла. Но я знаю также, что есть в нем нечто, имеющее смысл, и это – человек, ибо человек – единственное существо, претендующее на постижение смысла жизни. Этот мир украшен, по крайней мере, одной настоящей истиной – истиной человека, и наша задача – вооружить его убедительными доводами, чтобы он с их помощью мог бороться с самой судьбой. А человек не имеет иных доводов, кроме того единственного, что он – человек…»

Камю на высоте.

Мир пуст и безумен. В нем нет никаких загадок. Но в нашем общем мировоззрении классическая философская «метафизика» должна быть озвучена, и должна быть озвучена в первую очередь. Огромный недостаток «французского атеистического экзистенциализма» заключался именно в забвении классической метафизики, в его слишком «модерновости». Сартр пытался что-то изобразить в «Бытии и ничто», но он… не тянет на философа, что вполне простительно для ХХ века. Тем более простительно Камю и Сартру, этим замечательным писателям-гуманистам. В принципе это забвение метафизики и придало этим французам свое неповторимое лицо. Все шло так, как надо.

Преодоление метафизики и новоевропейского рационализма - это их аксиологическое выхолащивание, очищение понятий «разум», «бытие», «сущность», «идеальность» и т.д. от аксиологии. И ничего больше. Все то, чем занимался модерн и занимается постмодерн, преследуя совершенно другие цели, все эти «деструкции» и «деконструкции» имеют ввиду, подземно несут в себе именно эту исторически необходимую тенденцию. Так работает, продолжает работать история философии, так, несмотря ни на что, продолжается ее историческое развитие. «Деконструировать» надо классическую аксиологию, а не классическую философию, как ни странно, дух, а не букву этой философии, не ее метафизическое содержание. Есть еще и третья, так сказать, «идеологическая» сторона дела, та сторона, которая заставляла модерн и заставляет постмодерн вести себя подобным короедским образом – не очищать философию от аксиологии, не развивать ее в этом аксиологическом смысле, а подтачивать ее, подтачивать наше собственное большое мышление, а это – дорожка в смерть, дорожка в постисторию.

Мир человека уникален. Вся наша земная природа, вся вселенная – все это наше собственное «творение». Это правда, здесь нет никакого субъективного идеализма. Мы полагаем собой весь мир, все сущее, все наше сущее, как это делает любая система, фиксирующая собой универсум, попросту существующая. Но мы и предположены этим миром, и он сотрет нас с своего лица, если мы будем хлопать ушами, жевать гамбургеры и нестройными «свободными» рядами двигать в постисторию. Мир радушно примет нас, и вместе с нами умрет все – вся эта удивительная и разумная вселенная, вся зеленая травка и солнышко, все наши кошечки и собачки, все. А потом, когда умрут тени кошечек и собачек, здесь останется черная пустыня, останется то, что было всегда - ничего не ждущая и ни к чему не стремящаяся прорубь, в которой навряд ли будут греметь лихие надежды на то, что где-нибудь и когда-нибудь материя вновь породит «чего-нибудь такое». Весь мир, все осознанное бытие держится на нас, и мы должны держать его, как держали на себе весь небесный свод наши мифические атланты и кариатиды. Никто из нас не выбирал себе подобной участи, нас всех швырнуло сюда, в наше собственное существование, но раз уж нас швырнуло, мы должны держать на себе весь мир, мы должны существовать,

Вольтер - в «Кандиде» что ли? – причитал («пессимистически жаловался»): «Каково течение и какова цель жизни? Пустяки и затем ничто. О Юпитер, нас создав, ты злобно пошутил». - В гробу мы видели таких шутников и такие шутки. Люди, давайте сделаем так, чтобы «Юпитер» поперхнулся своей собственной шуткой. «Так по какому праву ты, о царь богов, к отшельникам подходишь с шутками такими?».

Когда-то этот «царь богов», т.е. материальный мир, не спросил нас о том, хотим ли мы быть «созданными» или нет, так пусть теперь он не ждет от нас вопроса о том, хочет ли он, чтобы мы существовали или не хочет. Одна невежливость повлечет за собой другую и пусть будет так. Этому Юпитеру плевать на все невежливости, так же, как и на нас самих. «Ибо глух, слеп, пуст и равнодушен». Впрочем, если мы не будем дергаться, он вернет нас домой - «и в прах изыдешь».

…мы должны жить и жить свободно. Это и есть самый фундаментальный категорический императив нашего духа. Те, кто не хочет подчиняться ему – добро пожаловать в постисторию, добро пожаловать в смерть. Там вы найдете свою свободу, только жевать гамбургеры и переться от «суперопасного» постмодерна там не позволено. Так же, как не позволено любить, смеяться, плакать, пить водку и все остальное.

Мир пуст, мир – это большая и бестолковая призрачная железяка, а мы – бестолковые и призрачные болты и гайки в этой сомнительной вселенской конструкции. Это так. И это не пресловутый «пессимизм», а самая элементарная трезвость. Мы слишком часто путаем избавление от иллюзий с пессимизмом, с пессимистическим мировоззрением, и, соответственно, наоборот, оптимизм с построением иллюзий и пр. Относительно этих двух мировоззренческих настроений, в принципе, можно сказать то же самое, что и о рационализме и иррационализме. Пессимизм – это трезвость и «умирание», трезвое равнодушие к своей собственной судьбе. Оптимизм, настоящий, подлинный оптимизм – это трезвость и активность, движение, настырное противостояние миру без иллюзий, попытка выплыть или хотя бы удержаться на плаву в самом дерьмовом положении вещей.

Здесь нам надо понять единственную и важнейшую вещь. Трезвое равнодушие ко всему, в том числе и к своей собственной судьбе – это дешевка, это мудрость военнопленного, сдавшегося на милость победителя. Это гнусно. Психологический портрет «железного пессимиста», стойко равнодушного, крайне привлекателен, - это надо признать. Но вы посмотрите на него, - это же военнопленный, это стойкий оловянный раб существующего положения вещей, большое «суперопасное» позорище, и такие стойкие рабы нужны любой власти, в первую очередь той, о которой здесь идет речь – равнодушной власти мира, власти объективного положения вещей. О той исторической власти, с которой мы имеем дело уже несколько тысячелетий, мы вообще молчим. Равнодушный пессимист всегда играет ей на руку. «Большой босс» любит таких «пессимистов-иррационалистов-деструкционистов». Пока они существуют существует он сам.

Конечно, дешевый оптимизм, на самом деле, на порядок хуже пессимизма. Это действительно построение иллюзий, смертельно опасная вера в хороший конец, вера, которая уничтожает страх перед будущим, и, надо сказать, в огромной степени снимает ответственность за него. В целом, это и есть классический новоевропейский рационалистический оптимизм с его безудержной верой в исторический, - культурный, материальный, общественный и т.д., - прогресс, тот рационалистический оптимизм, который так безудержно крушит модерн и постмодерн, эти дешевые «пессимистические» исторические и философские «эпохи», если можно назвать эпохами два коротеньких исторических периода, вбившихся в 150 лет существования среднего и позднего капиталистического способа производства. Мы должны быть трезвыми – вот единственный исторический и философский вывод, который мы должны сделать, глядя на свою собственную историческую и философскую судьбу. Трезвыми и активными, желающими выжить, желающими жить. Это и есть оптимизм.

Что касается нашего философско-метафизического мировоззрения, мироощущения, то оно должно быть пессимистическим, в том смысле, что здесь не должны иметь место никакие иллюзии. В этом отношении принятие истины, мира, таким как он есть и «пессимизм» - одно и то же, поскольку хорошего в этой истине на самом деле мало. Мы не должны ждать от мира какого-то соучастия или сочувствия к нашей судьбе, мы должны быть «нигилистами» - это залог нашего выживания, залог того, что мы будем по-настоящему серьезными в этой войне за самих себя. Среди всех этих «бытий», «сущностей», «рефлекций», «молекул» и «звездных систем», среди всего этого сумасшедшего бреда, только мы одни для себя имеем хоть какую-то ценность. Да, даже эта ценность «для себя» иллюзорна, но это все, что есть. Мы или принимаем ее, принимаем самих себя и держимся за самих себя, или ложимся и подыхаем, поскольку здесь нечего ловить.

Безумие, трижды безумие и пустота – вот настоящие имена мира, и в этом «нигилизме» нет никакого «отчаяния».

«Если бы человек не был наделен бессмертным разумом, если бы в основании всех вещей не было ничего, кроме кипения диких сил, производящих в круговороте темных страстей все сущее от великого до малого; если бы за всем скрывалась только бездонная, незаполнимая пустота, - чем бы тогда была жизнь, как не отчаянием?» ().

Что толку отчаиваться и ужасаться, когда ты уже заперт в одной клетке с этими безумными львами? Ужасаться еще можно было бы, находясь по ту сторону решеток, но, увы. Теперь надо либо умирать, либо голыми руками рвать пасти этим зверюгам – бесцельности, бессмысленности жизни, пустоте и иллюзорности мира и призрачности своего собственного существования.

«Нигилизм» ставит нас лицом к лицу с безобразным, истинным миром. Дальше здесь два варианта - либо конец несамодостаточных состояний, либо конец человека как духовного существа. Если ты вынес зрелище вывороченных кишок мира, то ты «будешь жить». Если же нет, то ты духовно умираешь, и здесь снова два варианта - либо ты цепляешься за «бога», за религиозность любого рода, либо становишься «нигилистом по-Достоевскому». И первое, и второе с точки зрения духовной судьбы человека – одно и то же. Смерть.

Философией выживших становится философия вселенского донкихотства («примем ничто, которое, может быть, нас ждет как несправедливость, будем сражаться с судьбой, даже не надеясь на победу, будем сражаться с ней по-донкихотски» (Унамуно), философия перманентного духовного подвига, как преодоления, изживания из себя истинного абсурда, своего собственного праха, философия птицы Феникс, или, если угодно, философия барона Мюнхгаузена, вытягивающего себя за косичку из болота, барона Мюнхгаузена, для которого не было безвыходных положений. Мюнхгаузен, Дон-Кихот, Сизиф – вот достойная компания. Здесь, в этих, заметим, исключительно европейских персонажах, духа больше, чем во всех религиях мира.

Но не только Европа выдает подобные «умонастроения». У умницы Хайяма, который, вместе с его вином и красавицами, по степени духовности на три головы выше любых «пророков-Мухаммедов», именно сквозь абсурдность бытия поднимается подлинное величие человеческой сущности – быть, несмотря на абсурд. «Но в кармане земли и в подоле у неба – живы люди!». И уж если «мы попали в сей мир, как в силок - воробей», то «пускай мы уйдем без следа, без имен, без примет» - но, пока мы живы, единственной достоверностью, единственным островком смысла, который мы может отвоевать у стихии абсурда, заканчивающейся смертью, являемся лишь мы сами.

Утверждать смысл вопреки всему, утверждать себя вопреки своей собственной призрачности, вопреки своему собственному безобразию, презирать свою презренность – вот участь живых, вот участь не сдавшихся, вот участь тех, кто может победить.

Самим полагать свой собственный смысл, свои собственные цели, самих себя. Если человечеству недостает еще цели, то, может быть, недостает еще и его самого? Так говорил «Заратустра», так говорим мы, так скажем мы все себе, иначе конец. Выдавливать из себя по капле свою собственную бессмысленность, чудовищным напряжением воли делать себя своей собственной целью – это и есть духовный подвиг, это и есть путь настоящего духовного развития, это и есть дорога к жизни. Да, мир - это полынья, бестолковая и жуткая прорубь, и мы изначально – полное дерьмо, нечаянно всплывшее в этой проруби, но мы можем сломать весь лед в этой вселенной, мы можем стать чем-то, если мы станем чем-то для самих себя, если мы перестанем искать «смысл этой жизни» и увидим самих себя. Если мы дорастем до себя. «Человек есть мера вещей»… Так смерьте самих себя.

Обесцененный, аксиологически опустошенный мир, объективное, отдает все ценности нам, но надо еще и уметь брать их, уметь не отказываться от самих себя, взвалить на себя всю тяжесть своей собственной значимости и ответственности за себя. Мир мстит за свою обесценку тем, что, обесценивая его, мы обесцениваем самих себя, и здесь, в этом, проверка на прочность нас самих. Мы должны суметь породить все ценности из себя, создать из ничего весь собственный ценностный и смысловой мир, создать и держать его на себе. Вопреки его бессмысленности. Вопреки всему. Для этого нужно любить. Смешно сказать, но любовь спасет мир. Если мы, сегодняшние и завтрашние, окажемся способны на нее. Любовь человечества к самому себе. А «человечество» для каждого человека – это каждый другой, поэтому здесь нет никакой эгоцентричности. Мы любим людей, мы любим вас, значит мы любим смешное и абстрактное «человечество». Мы и есть вы, а вы и есть мы, и мы будем жить. Вопреки всему. Даже самим себе.

Мир пуст, так давайте же не будем пусты мы сами. Мы должны жить. И не то, чтобы мир, универсум, осиротеет без нас, нет. Нет. Но посмотрите на себя ясными и чистыми глазами, посмотрите на наших замечательных, пусть и сопливых, детишек, посмотрите друг на друга. Этого никогда не будет. Не было и не будет.