Стремление к универсальной свободе – это наша сущность по отношению к материальному миру. Родовое единство, тождество с другим человеком – сущность человека как такового, или его сущность по отношению к самому себе. Соответственно, во всех мифах, легендах, религиозных догматах, глубинное содержание представлений о «золотом веке», «рае», «мире до грехопадения» и т.п., включает в себя два основных элемента: 1) универсальный: «золотой век», «рай» - это первые времена, когда мир был добр, и, соответственно, человек – свободен (финальная точка этого состояния в христианстве – универсальное «грехопадение», за которой мир стал «зол», и человек был вброшен в жесткую универсальную зависимость); 2) социальный элемент: «золотой век», «рай» - это первые времена, когда человек был добр и един (любовь) с другими людьми (финальная точка – социальное, родовое «грехопадение», за которой человек стал зол и люди были вброшены в жестокую базисную антропогенную зависимость по отношению к друг другу).

Мифы о золотом веке были широко распространены практически у всех древних народов. В китайской мифологии говорится о привольной жизни древних людей во времена мифических государей Яо и Шуня. В египетской мифологии счастливая пора – это время, когда на земле царствовали Осирис и Изида. В Шумере верили в существование райской страны Тильмун, «страны живых», не знающей ни болезней, ни смерти. У древних майя первые люди были разумны, проницательны, красивы, обладали качествами, которых позже их лишили ревнивые боги-создатели (культурные герои). Парсы описывают счастливое правление царя Джамшида, когда люди и скот были бессмертны, источники и деревья никогда не высыхали, и пища не истощалась, не было ни холода, ни жары, ни старости, ни зависти (зависть - социальный элемент). Буддисты вспоминают век реявших в беспредельности прекрасных воздушных существ, не имевших ни пола (как ни странно, - социальный элемент), ни нужды в пище до той несчастной минуты, когда они, отведав сладкой пены, образовавшейся на поверхности земли (постнеолитическое земледелие), впали в зло и затем были осуждены питаться рисом, рожать детей, строить жилища, делить собственность (соц.) и устанавливать касты (соц.). Последующая история, согласно буддийскому преданию, представляла собой непрерывный процесс социального вырождения людей. Первую ложь (соц.), например, сказал царь Четья, а люди, услышав об этом и не зная, что такое ложь, спрашивали, какая она – белая, черная или голубая. Морально-социальное вырождение влекло за собой вырождение универсальное - человеческая жизнь становилась короче и короче.

Представление о золотом веке имеется также в вавилонской, ацтекской и некоторых других мифологиях. В античном мире золотой век - это мифологическое представление о счастливом и беззаботном состоянии первобытного человечества. Отчетливее всего оно выражено в «Трудах и днях» Гесиода и в овидиевских «Метаморфозах». По Гесиоду, первое поколение людей в правление Кроноса наслаждалось полным блаженством. «Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою, горя не зная, не зная трудов. И печальная старость к ни приближаться не смела… А умирали как будто объятые сном… Большой урожай и обильный сами давали собой хлебодарные земли…».

Вот мечта, отличная, по-настоящему духовная мечта человека – «большой и обильный урожай» сам по себе, без «пота и крови человеческой». У русских это называется «по щучьему веленью, по моему хотенью». Это составная часть человеческой духовности, жажда полной свободы от материального мира, наивная, великолепная мечта о будущем в мифологических представлениях о прошлом.

За золотым веком наступил серебряный, затем медный, - каждый тяжелее и бедственнее предыдущего. Четвертым был век «героев» и, наконец, наступил теперешний – железный век, испорченный и жестокий, когда «ни днем не прекращаются труды и печали, ни ночью».

Сходно рисует картину золотого века Овидий, очевидно, заимствовав ее из греческого мифа: «Первым посеян был век золотой, не знавший возмездья, Сам соблюдавший всегда, без законов, и правду и верность. Не было шлемов, мечей, упражнений военных не зная, Сладкий вкушали покой безопасно живущие люди (все – социальный элемент). Также, от дани вольна, не тронута острой мотыгой, Плугом не ранена, все земля им сама приносила. …Вечно стояла весна; приятный прохладным дыханьем, Ласково нежил эфир цветы, не знавшие сева. Боле того: урожай без распашки земля приносила;

Вдумайтесь в смысл этого «боле того». Необходимость распашки земли, вернее возможность не делать этого, «боле» чем даже «вечная весна». На самом деле, на кой черт нам «вечная весна», если мы будем вынуждены пахать всю эту весну? Люди - умницы. Смешные, великолепные и достойные свободы.

…Не отдыхая, поля золотились в тяжелых колосьях, Реки текли молока, струились и нектара реки, Капал и мед золотой, сочась из зеленого дуба…». За золотым веком у Овидия, как и у Гесиода, следовали в порядке постепенного регресса серебряный, затем медный, наконец (минуя «век героев»), - железный, худший и тяжелейший из всех.

Не следует забывать и того, что наряду с мифом о «золотом веке» народы античности знали и более реалистическое, хотя и облеченную в мифологическую форму, представление о «ранних временах» творения, когда первобытные люди влачили жалкое существование, пока их не наделили благами культуры Афина, Деметра и Прометей.

Интересно и характерно то, что во всех мифах «грехопадение» - это либо одиночный и моментальный эпизод, - «грехопадение» всегда одно, случается один, а не два раза, несмотря на то, что в его содержании присутствуют два принципиально различных элемента (универсальный и социальный), - либо, как в античном случае, оно растянуто во времени, этапно, но в нем опять-таки смешаны и недифференцированы две разные стороны прогрессирующего «зла». Ни один миф ни одного народа не говорит нам о том, что, например, сначала стал «зол» мир, и «хорошие» люди были вынуждены вести жестокую борьбу за выживание в этом мире, а потом произошло еще одно «грехопадение», в результате которого стали «злы» сами люди в отношениях друг к другу. И ни один миф не говорит нам о том, что, сначала ставшие «злыми» люди жили припеваючи в «хорошем», «добром» мире, а потом произошло еще одно «грехопадение», сделавшее «злым» и мир. Два разных аспекта «грехопадения» всегда взаимосвязаны, одновременны и параллельны друг другу.

В христианстве первичен социальный элемент. Акт непослушания, акт неподчинения социальному запрету приводит к универсальному падению, к фатальному «сдвигу в сотворенном бытии» и, соответственно, к вышвыриванию первых людей из рая в ставший «злым» мир. Социальный грех человека, его моральная порочность (неважно, кто здесь виноват Ева, Адам или пресловутый «змей»),

«Прежде сотворенiя видимаго мiра и человЂка, Богъ сотворилъ ангеловъ. Ангелы – это духи безтЂлесные, невидимые и безсмертные. ВсЂ ангелы были сотворены добрыми, и Богъ имъ далъ полную свободу – желаютъ ли они сами любить Бога или нЂтъ; а это значитъ, пожелаютъ ли они сами жить съ Богомъ или безъ Бога… Одинъ изъ… не захотелъ… пересталъ слушаться… сталъ противиться… сдЂлался врагомъ… увлекъ за собой…; Дiаволъ научилъ и людей не слушаться Бога - грЂшить».

- По всем законам жанра, предварительно установленным в Европе еще Платоном, и полностью утвержденным личной подписью преданной анафеме госп. Е.Блаватской, должен был иметь место еще и идеальный (небесный) дубликат (как сотворения, так и грехопадения, так и победы над злом), но сущность дела не меняется, поскольку у христиан земной мир «испортил» именно человек. Что «испортил» на христианском небе «дьявол» слабой человеческой науке неизвестно.

Вопрос: «кто (какой внутренний порок) заставил согрешить «дьявола?» возвращает нас к спору Аристотеля со своим учителем по поводу идеалистического удвоения, утроения и т.д. вещей, к бритве Оккама и т.д. Вывод достаточно очевиден – надо резануть с самого начала: во всем виноват исключительно человек. А лучше с самого начала, но там такое, что и сказать страшно.

…влечет за собой наказание жестокой универсальной зависимостью. Это интересно. С одной стороны, можно снова обвинить христианство, вернее Ветхий завет, в антигуманности. Это обвинение будет справедливо, поскольку, как говорилось выше, вина человека служит здесь теодицеей, увязкой противоречия между догматом о сотворении…

Догматом, который сам должен «работать» на человека, который нужен для утверждения идеальной универсальной свободы человека, который сам выступает подтверждением первичности «универсального зла».

…и универсальным мировым «злом». С другой стороны, здесь открывается выход к пониманию исторических предпосылок формирования представлений как о потерянном рае, так и об ушедшем золотом веке. Кроме этого, сюда уже встроена проблематика взаимосвязи между базисной антропогенной и универсальной зависимостью, а также между социально-экономическим и гуманитарным, духовным отчуждением как его следствием.

Жизнь родовой общины, несмотря на всю скудность ее материального существования, глубоко «моральна». Никто не имеет права противопоставлять себя общине, отпадать, отчуждать себя от нее. Отпадение от общины означало автоматическое предание «тьме внешней», изгнание в десакрализированный отсутствием человеческого общества природный мир. Мотив о золотом веке, видимо, с особой силой сказался в эпоху разложения первобытнообщинного строя, в эпоху постоянных междоусобных войн, когда прошлое, более мирное время должно было, по контрасту с жестокой действительностью железного века, казаться людям беззаботной, счастливой порой. Например, в зороастризме все эти скорбные дела представляются следующим образом: «Так когда же впервые зародилось зло в Небесном человеке? У него было все, как и у Бога ( - единство общинной жизни во всех ее аспектах). Но у него была и возможность противопоставить себя Целому ( - у него появилась эта возможность со времен «неолитической революции» в производительных силах, в способе, пока еще остающегося общинным, производства). Этот Человек захотел поставить себя в центр ( - становление частной собственности; становление понятия экономического «мое»). Соблазн победил Небесного (абстрактного, общинного) Человека. Он захотел выделить свое «я», противопоставить себя всему остальному (социальному) миру. Человек выделился из окружающего его мира, разорвал нити, связывающие его с ним (с общиной в ее прежнем виде). Сознание его раздробилось и превратилось в обломки разрушенного целого ( -социальное, классовое сознание, становление классово-искаженного социального отражения). Человек с большой буквы превратился в человека. Об этом сказано так: «Как музыка, звучащая полным аккордом, может быть сведена на нет, если во время ее исполнения думать об отдельных звуках, так и целостное чувство жизни в Боге раздробилось на две составные части подобно разорванному ожерелью». Так Небесный Человек совершил падение. Он был растерзан центробежной силой самости».

– Здесь в первую очередь обыгрывается тематика социального «грехопадения» человеческого общества, генезис социально-экономического отчуждения, но слышны и мотивы, соответствующие восточной полуфилософской традиции понимания универсального происхождения «зла».

Зороастризм вообще представляет собой нечто среднее, или промежуточное, между «буддизмом» и христианством. Вина за универсальное мировое зло не сваливается здесь на человека, но мир не безличен и в зороастризме присутствует развитое положительно-идеалистическое противостояние мировому злу. Миропонимание зороастризма дуалистично, поэтому даже при всем идеализме здесь не предается человек. Добро связано с «мудрым господом» (Ахура Маздой). Зло олицетворяет Анхра Майнью (злой дух). Между ними идет постоянное противоборство. Мудрый Господь создал жизнь, тепло, свет и вообще все положительное в этом мире. Злой дух создал смерть, зиму, холод, зной, вредных животных и насекомых. Но именно в силу своего дуализма зороастризм очень проигрывает христианству в неистовости и радикальности бунта против универсальной зависимости.

В христианстве социальный аспект «грехопадения» выражен очень сильно: «Именно потому, что его совершили наши прародители Адам и Ева, весь человеческий род оказался в грехе – начались войны, беззакония, убийства, обманы и все то, что после этого стало свойственно человеку». – Все перечисленное – результаты социального «грехопадения».

«Наполнившись тьмой и способностью понимать добро и зло, человЂкъ пробрелъ возможность убивать себЂ подобнаго. Но, развивая въ себЂ эти благопробртенныя качества, человЂкъ уже пересталъ довольствоваться только убiйствомъ. Этого было ему мало – онъ сталъ убивать своего брата съ мученiемъ. Но и этого оказалось мало. Онъ сталъ, издЂваясь, убивать брата» («Законъ Божiй»)

– Трудно представить такие зверства в коллективе родовой общины.

Налицо все прелести эпохи оформления отчужденного на основе частной собственности, индивидуального богатства, общества. Мы не думаем, что кто-нибудь решится утверждать, что все «войны, беззакония, убийства и обманы» совершаются просто так, по бескорыстной злой доброй воле. Многие рядовые христиане вообще понимают «грех» исключительно в социальном, морально-нравственном, смысле.

Если социальный аспект «грехопадения» является религиозным отражением становления частнособственнических отношений и основанного на этом отношении классово-отчужденного общества, то возникает вполне логичный вопрос: почему «грехопадение» всегда и везде связывается с потерей неких универсальных материальных благ, с потерей универсальной свободы, ведь частная собственность, ее становление, является следствием неолитического подъема нашей материальной культуры? Почему для поколений, создававших мифы о золотом веке, о рае, прошлое представлялось временем беззаботного и обеспеченного в материальном отношении существования, если, следуя логике вещей, оно должно было представляться чем-то совершенно противоположным?

Мы не хотим выдавать каких-то окончательных ответов на этот вопрос, но скажем свое мнение. То, что неолитическая революция была огромным историческим рывком в движении к универсальной (фоновой) свободе, подъемом нашей общей материальной культуры, это бесспорно. Но необходимо учесть следующие обстоятельства. Для подавляющей массы общинников становление частной собственности, безусловно, означало ухудшение их материального положения даже по сравнению с низким уровнем общей материальной культуры экономически неотчужденной общины. Этим можно объяснить грезы о «благополучном» прошлом, тоска по которому усиливалась благодаря чисто социальному унижению большинства, - бывших ранее людьми, а не рабами, - общинников.

Напомним, - первая общественная формация, базирующаяся на частной собственности и соответствующем специфическом (отчужденном) способе производства, была рабовладельческой. Материальное положение исторически более позднего раба, мы думаем, достаточно длительное время было куда хуже, чем положение исторически предшествующего ему свободного общинника. Господа забирали слишком много. Да не «много», а вообще все.

Вспомните, - когда европейские мореплаватели в эпоху великих географических открытий столкнулись с жителями внеевропейских стран, жившими первобытнообщинным строем, не знавшими классовой дифференциации, они зачастую воспринимали их быт как подтверждение знакомой картины библейского рая – золотого века человечества. Несмотря на их нищету. Отсюда в цивилизованной Европе того времени рождались представления о «добром дикаре», живущем по разумным законам природы. Отсюда пошел безумствовать Руссо.

Закончилась эпоха равномерного распределения универсальной свободы. Несмотря на общий подъем материальной культуры, с рождением частной собственности большинство общинников теряли больше, чем приобретала данная община в целом. Мир начинал сильней давить на них, универсальная зависимость начинала приобретать все более зловещий характер, тем более, что теперь им не приходилось рассчитывать на помощь со стороны теперь уже разъединенной, отчужденной общины («бога»). Раньше удары мира амортизировались совместным противостоянием ему (единство с «богом»), теперь общинник остался с ним один на один, он был выброшен во «тьму внешнюю» и сама община, вместе с каждым «другим», стала для него отчужденным, объективированным «миром» (удаленный, тоскующий по человеку «бог»; человек, тоскующий по самому себе, по своему родовому единству со всеми другими, единству, теперь уже потерянному во власти материального частного интереса). Плюс теперь уже эксплуатация, подневольный, отчужденный, не дающий никакой радости труд «в поте лица своего».

«Раньше все делалось само собой», природа сама давала все необходимое человеку, - можно объяснить самим характером неолитического переворота в способе производства, т.е. в способе обеспечения материального существования, - переходом от собирательства и охоты к земледелию и искусственному разведению скота, требующему целенаправленной физической деятельности. Это объяснение настолько очевидно, что даже вызывает определенные подозрения, как все, слишком очевидное, но почему бы и нет? В чем это противоречит христианскому пониманию «рая», где не нужно работать, где «рай» - это сад с плодоносными и не требующими ухода деревьями? Рви и ешь - блаженство.

Разумеется, все эти предположения сами по себе недостаточны для того фундаментального, онтологического универсального значения, которое придается в христианстве акту «грехопадения» первых людей, но сам Ветхий завет формировался именно в период разложения родового и становления отчужденного общества в среде семитических племен. Почему бы не предположить, что предпосылки, может быть сами по себе и не настолько значительные, чтобы класть их в фундамент библейской онтологии, послужили объективным толчком к столь нужной, по приведенным выше причинам, для раннебиблейских «теологов» идее происхождения универсального зла из «падения» человека, подземно навели их на мысль об именно такой теодицее?