Грехопадение: онтология


«У Шеллинга периода «философии свободы» «отпадение идей от Бога, вследствие которого возник мир в своей метафизической реальности, есть факт, который не может быть понят из сущности Божества, а потому и не может быть признан необходимым. Здесь система тождества совершает скачок: происхождение конечного из Абсолюта…

= «тварного мира» из ничто во всех креационных религиях.

…иррационально.

Это первичный факт, который не может быть выведен из Абсолюта и потому его приходится просто признать и описывать. Он заключается в стремлении идеи самой стать Абсолютом и носит на себе все черты грехопадения. Акт, посредством которого идеи получают самостоятельность, возникновение мира, есть грехопадение» (Виндельбанд).

Понятно, что Шеллинг просто повторил основополагающую мысль нирванирующего Востока - существование есть зло, зло шлифует вселенную как алмаз, и в этой шлифовке рождается все сущее. Христиане вопят «осанну» своему «богу-творцу», «буддизм» проклинает существование. Однако, в самом христианстве грехопадение профанно трактуется как «отпадение от бога», а ведь имеется ввиду то же самое, что и в «буддизме». Мифологические и общефилософские корни – одни и те же. Креация есть грехопадение. Любое оформление, структуризация систем, любое существование есть «ранение», «раскол», нарушение спокойствия в абсолютном равновесии «единого», отпадение от своего собственного несуществования в свое существование вопреки всенивелирующей тотальности. «Принцип бытия, по которому вообще нечто существует, и принцип зла есть один принцип» (Фейербах). Людвиг, умница, все понимает. К чему мы это говорим? Мы говорим к тому, что христиане волокут нас точно туда же, куда и «буддисты» - в единство смерти, в единство несуществования, в ничто, в материю.

Бердяев любил покричать о «болезни бытия», о том, что «время падшее, время нашего мира есть результат падения, происшедшего внутри существования. Падшее время есть продукт объективации, когда все для всего стало объектом, внеположным, т.е. все стало разорванным, разобщенным и скованным, связанным. Нельзя сказать, что все вещи во времени. Это наивный взгляд ( - ого…). Время есть лишь состояние вещей. Иное состояние вещей приведет к угасанию времени». - Туда же Соловьев: «то, что лежит в основе нашего мира, есть бытие в состоянии распадения, бытие, раздробленное на исключающие друг друга части и моменты». - Туда же вся русская и нерусская «духовная» братия. А Гегель, опередив всю эту братию как минимум на несколько десятилетий, вот куда: «единство бытия и ничто не есть состояние; состояние было бы таким определением бытия и ничто, в которое эти моменты, так сказать, попали только случайно, как бы впав в болезнь или подвергшись внешнему воздействию…; скорее лишь эта средина и это единство, исчезание, или, что тоже, становление, и есть их истина». И, конечно, знаменитое – «в противоположность [противоречию] тождество есть лишь определение простого непосредственного, определение безжизненного бытия; противоречие же есть корень всякого движения и жизненности; лишь поскольку нечто имеет в самом себе противоречие, оно движется, имеет побуждение и деятельно».

- Прямые и честные восточные «духовные» братки так и говорят: не хочешь страдать – умри, прекрати свое существование и тогда ты выйдешь из мира противоречий и «распадения»; а наши хотят избавиться от противоречий и остаться при этом живыми. Что ж, неплохо: правда жизни – на нашей стороне.


Что значит универсальное «зло» и универсальное «добро» для христианина? Каким силам был предан человек, «отпавший от бога»? Что он имел в «раю»?

Здесь христианство показывает свое наконец-то человеческое, нормальное лицо. Весь позитив райской жизни и весь негатив жизни вовне ее полностью, за исключением некоторых «современных» моментов, совпадает с содержанием желаемой нами универсальной свободы и содержанием реальной, объективной материальной зависимости.

Вот настоящий гимн нашей жажде свободы в исполнении Ансельма Кентерберийского. «О, горестный удел человека, утратившего то, для чего он сотворен! О, падение печальное и плачевное! Увы, что утратил человек и что он обрел? Что отошло и что осталось? Утратил он блаженство, для которого предназначен, обрел же бедствие, для которого не предназначен; отошло то, что одно делает блаженным, осталось то, что в себе самом всецело бедственно. Некогда вкушал человек от хлеба ангельского, которого ныне алчет; ныне вкушает он от хлеба скорбного, которого некогда не знал. Увы! общее рыдание человеков! всемирный плач сынов Адамовых! Прародитель наш пресыщался яствами, мы терзаемся гладом; он изобиловал, мы нищенствуем; он счастливо обладал и плачевно утратил, мы несчастливо нуждаемся и плачевно желаем, но, увы, остаемся ни с чем. Зачем не сберег он для нас то, что ему было некогда легко сберечь, нам же столь тяжко не иметь? Зачем низринул из света и заключил во тьму? Зачем лишил нас жизни и причинил нам смерть! О, мы несчастные! Откуда мы извергнуты и куда ввергнуты? Откуда ниспали и куда устремились? Из отчизны в изгнание, от лицезрения Бога в слепоту нашу, от сладости бессмертия в горечь и терзание смерти. О, бедственная перемена: от такого блага и к такому злу! Тягостна здесь утрата, тягостна скорбь, и все тягостно».

Господа религиозные умники, - будьте уверены, «хлеб», «глад», «изобилие», «обладание», «нужда», «жизнь», «смерть», о которых говорит Ансельм, - все это материальное, земное, а не «духовное» и «небесное». В этом величие христианства,

«Если извлечешь драгоценное из ничтожного, то будешь как уста мои». Иеремия.

…и настоящесть, искренность ансельмовского «плача» в данном случае. Если христиане где-нибудь не врут, то именно здесь. И только поэтому христианство - сила.

Послушайте Августина, который, мы думаем, является безусловным авторитетом для всякого христианина. «Человек жил по Богу в раю телесном и, вместе с тем, духовном. Это не был только рай телесный ради телесных же благ, но был также и раем духовным для ума; не был он только и раем духовным, которым бы человек наслаждался посредством внутренних чувств, не будучи в то же время и раем телесным, доступным чувствам внешним. Он был тем и другим для того и другого». - Августин понимает, что нужно человеку.

«Человек жил в раю, как хотел, до тех пор, пока хотел того, что повелел Бог. Жил, наслаждаясь Богом, от Которого, как благого, сам был добр. Жил безо всякого недостатка, имея в своей власти жить так всегда. Была пища, чтобы не испытывать голода, было питье, чтобы не испытывать жажды, было, наконец, дерево жизни, чтобы не ослабила его старость. Не было ничего, что причиняло бы боль, не было никаких болезней,

«До грехопадения наших прародителей никаких болезней не было. Адам и Ева, будучи безгрешными еще, как видно, имели абсолютный иммунитет. Грех, овладевший человеком, лишил его иммунитета и подверг тело его неисчислимым бедам, болезням, страданиям и смерти».

– Кто-то современный и смешной. «Все научно». Полный идиотизм. Христианство совсем на ладан дышит.

…которых бы следовало бояться. Плоть была здорова, душа – спокойна. Не было ни жары, ни стужи… Усталость не утомляла, сон не клонил против воли». «Чего могли бояться, о чем могли скорбеть эти первые люди при таком изобилии благ, когда им не угрожала ни смерть, ни какая-либо болезнь; когда не было недостатка ни в чем, что удовлетворяло бы доброе хотение, и не оказывалось ничего, что неприятно поражало бы тело или душу человека, живущего счастливо?».

«Человеку дано было первоначально даровое существование – вкушением «плодов от древа жизни»; хотя он, призванный лелеять и холить сад Божий, и не был обречен на праздность, но райский труд его имел не подневольный, а вдохновенный характер любовно-творческого отношения к миру» ().

– Вот чего хочет христианин. Вот чего хочет человек.

Надеемся, понятно, что Августин не говорит здесь о неком «духовном теле» - он слишком любит людей, для того чтобы рвать нас на куски, калечить нашу материально-духовную целостность. Заметьте – «улет» души из тела воспринимается как безусловное зло. Вот это теолог, вот это «отец церкви». Учитесь, сыны «чисто духовные», чисто никакие.

Наконец, «свершилось страшное». Если представление о рае дает нам почти все содержание того, чего мы хотим, то характеристики падшего вследствие человеческого греха мира дают нам понятие о том, что мы имеем изначально. Вообще, это поразительный выверт библейской религии – объяснить все универсальное зло мира, через моральный «грех» человека. «Творец» сделал все хорошо, но мы все испортили.

Однако, в целом христианство утверждает существование, оно говорит нам, что жизнь стоит того, чтобы жить, что существование само по себе прекрасно, что стремление в ничто не является чем-то положительным, что мир плох и существование тягостно только потому, что «греховно», что можно жить хорошо, что существование не обязательно связано со злом и страданием. Все эти христианские фундаментальные установки не являются чисто «христианскими». Это то наше глубинное отношение к миру, которое является началом всякой нашей трудовой и познавательной деятельности. Все развитие нашей материальной культуры идет отсюда. «Христианство» с этой стороны – это достаточно позднее религиозно-идеалистическое проявление этой стороны нашего духа.

С другой стороны, обвинение во всех своих бедах (ведь универсальное «зло» - это прежде всего и даже исключительно то, что приносит зло нам) самого человека имеет свое теоретическое оправдание и объяснение. Мы говорим опять же о «буддистском» варианте понимания происхождения мирового «зла». Христианство постоянно грешит «буддизмом», в нем неизбежно присутствуют те же общефилософские и общечеловеческие предпосылки. Мы «виновны», подвластны универсальной зависимости, потому что существуем.

Подсознательное понимание христианами «греха» именно в восточном смысле - т.е. как простого существования через ограничение, структурирование «вот этой» материальной структуры, которое приводит к разрыву «абсолютного бытия», материи в ее абстракции, становящейся у христиан «богом» в его универсально-абсолютном аспекте - и совершенное непонимание этого, рождает просто невообразимую путаницу во всех религиозно-философских христианских текстах.

Е.Трубецкой: «Посмотрите на мир, отпавший от Бога ( - расколотый на отдельные, конкретные существования, - которые и есть существование вообще, как совершенно правильно понимает «буддизм», - «абсолют»; когда любой христианский «мыслитель» рассуждает об отпадении, в подсознательной основе его рассуждений лежит именно это фундаментально-философское понимание раскола абстрактного бытия, но христиане говорят совсем о другом, имеют в виду совсем другое). В отличие от рая ( - т.е., от того состояния, в котором нет никакой дифференциации, никакого «раскола» и «отпадения», в котором «абсолют» представляет собой абсолютное ничто, в котором нет ничего «отпавшего», т.е. нет ничего вообще; рай «буддизма» - полная нирвана, свобода от всякого существования; но христиане, глубинно думая о том же, говорят, имеют в виду совершенно иное) он характеризуется именно распадением всех жизненных связей ( - любой «распад» в тождестве порождает собой связи, в том числе и «жизненные», а не уничтожает их; голое тождество – это ничто, а «что-то» вообще, «что-то», без которого невозможна никакая связь, никакая духовность – это уже не тождество; если в христианском «раю» вообще существует хоть что-то, то этот «рай» уже является результатом «распада»; в том-то и дело: христианство имеет в виду прежде всего и даже исключительно положительные, позитивные по отношению к человеку «связи», такие, только «хорошие», связи, которые он хочет иметь с миром; сама тема, глубинная мотивация христианских разговоров об отпадении - именно момент чисто философского понимания сущности мира, но у христиан он переводится в совершенно иную плоскость; они хотят существовать, но существовать только «хорошо»; христианский рай - это все-таки раскол в абсолютном бытии, но «хороший», морально добрый раскол, морально доброе (со-)существование): рушится всеобщий мир ( - «доброе», мирное существование мира), низшая тварь (- ставшая «злой») ополчается против человека, стихии (- ставшие «злыми») выходят из повиновения; в распадении связи между душой и телом человек познает силу смерти; жизнь борется против этой силы, производя на свет новые и новые поколения существ: но и само деторождение подпадает проклятию жизни, утратившей Бога: оно совершается в болезни и не спасает от смерти. И в результате всей этой художественной картины космического распада ( - здесь снова подземно имеется в виду философский срез проблемы; если бы христиане не говорили о космическом «распаде», не имели подсознательно в виду то, что сознательно имеет в виду «буддизм», мы бы имели простое, совершенно дикое и первобытное представление о морально «злом» объективном мире, в котором, например, топор раскалывает голову не потому, что весь процесс раскалывания является следствием определенных универсальных законов, а потому что он становится «злым» в моральном смысле, да и голова «греховная», «плохая», потому что не выдерживает этого удара), как ясно становится основное религиозное требование – требование восстановления целости мира и целости жизни в Боге, требование освобождения от греха и смерти!».

– «Буддизм» тоже требует «восстановления целости мира», но там ребята понимают, что целость мира - это пустое тождество, ничто. Христиане же требуют не восстановления целости, а восстановления только «хорошего» распада, исключительно «хороших» связей, «хорошего» существования. «Буддисты» понимают, что это в принципе невозможно, христиане же верят что это не только возможно, но «так и было».

Бердяев говорит, что «в эту простую драму ( - падение конкретно Адама и Евы) не вместилась еще полная истина об участии всех существ, всех частей сотворенного бытия в первородном грехе».

Августин, насколько мы можем судить по тем материалам, которые у нас есть, понимал результат и общий смысл грехопадения несколько иначе. «В тот день изменилась к худшему и повредилась их природа, и вследствие вполне справедливого удаления от дерева жизни стала и телесная смерть для них такой необходимостью, с какой необходимостью родились и мы». «Они совершили такое великое преступление, что вследствие его изменилась в худшую сторону сама человеческая природа, переданная потомству уже повинной греху и неизбежной смерти».

- Т.е. Августин, судя по приведенным цитатам, не делает из грехопадения человека вселенской катастрофы. Материальный мир остается таким же, как и был до «грехопадения». Меняется человек, и здесь, на самом деле, все можно интерпретировать как потерю некоего чудесного иммунитета к внешнему. Или можно придумать так: «бог» перестал чудом поддерживать независимость человеческого тела от законов всего остального материального мира. Или, как сказано у Августина, само удаление из рая, где растет «дерево жизни», само по себе обеспечило фатальную уязвимость человеческого тела в отношении к внешнему. В обоих случаях нет необходимости в неком внутреннем изменении человеческой природы – человек остается таким же, просто убирается внешняя чудесная поддержка исключительно положительного существования. Августин специфически понимает роль «дерева жизни».

Христианин-Бердяев: «Вина делает мир подвластным закономерной необходимости, пространственности и временности».

«Будда» и материализм: «Любое существование подвластно закономерной необходимости, пространственности и временности».

Христианин-Бердяев: «Стены нашей тюрьмы, все эти гносеологические категории, давящая нас пространственность, временность, необходимость, закон тождества воздвигнуты нашим грехом, нашей виной перед Смыслом мира, изменой Отцу».

«Будда» и материализм: «Стены нашей тюрьмы – это мы сами. Все эти гносеологические категории, давящая нас пространственность, временность, необходимость, закон тождества воздвигнуты нашим существованием, «изменой» абстрактному недифференцированному тождеству материального бытия».

Христианин-Бердяев: «Бытие заболело: все стало временным, т.е. исчезающим и возникающим, умирающим и рождающимся; все стало пространственным, т.е. ограниченным и отчужденным в своих частях, тесным и далеким; стало материальным, т.е. тяжелым, подчиненным необходимости; все стало ограниченным и относительным, подчиненным законам логики».

«Будда» и материализм: «Абстрактное недифференцированное бытие «заболело»: все стало».

С оговоркой материализма: все было всегда. Все «стало» для нас, потому что мы сами «стали», и как только «стали», так сразу и впали во «грех», т.е. подвергнулись универсальной зависимости.

Бердяев: «Непосредственно, первично ощущаемый всеми людьми и во все времена первородный грех не мог иметь своего начала во времени и в этом мире. Грехопадение совершилось предвечно и предмирно, и из него родилось время – дитя греха и данный нам мир – результат греховности».

- Мог бы сказать проще: «грехопадения» никогда не было. Мир всегда был «необходим», «закономерен», «причинен», «пространственен» и «временен». Христиане видят свою «божественную мудрость», мудрость своих религиозно-философских выкладок в абсолютном, т.е. божественном, словоблудии.

Христианин-Бердяев: «Бытие в этом болезненном состоянии атомизируется, распадается на части, и все отчужденные части связываются насильственно, порабощаются необходимости, образуется тяжелая материя».

«Будда» и материализм: «Все сущее в своем естественном состоянии «атомизировано», может распадаться на части, которые с объективной необходимостью связаны и потому существует». Все остальное – ничто, пустое тождество, абсолютная абстракция (в «буддизме», как кое-где и у Бердяева, - «свобода»).

Христианин-Бердяев: «Время, пространство, материя (у Бердяева – вещество, конечно), законы логики – все это не состояния субъекта, а состояния самого бытия, но болезненные».

«Будда» и материализм: «Время, пространство, материя, законы логики – все это не состояния ничто, или «абсолютного бытия», все это «что-то», «нечто», - объективные состояния самого материального существования».

Христианин-Бердяев: «Поняв свою свободу, как свободу от Бога, как отпадение и восстание, творение поработилось, свободу потеряло ( - Бердяев мешает все в кучу: универсальную и социальную свободу, морального и «абсолютного», «универсального» «бога», существование и моральное неповиновение). Все для него стало чуждым и внешним и потому давящим и насилующим. Мир атомизировался, стал материально тяжелым, в нем воцарилась необходимость и внешняя закономерность. Материальная необходимость и есть болезнь бытия».

«Будда» и материализм: «Существование есть отчуждение от абстрактного тождества. В существовании все становится чуждым и внешним, поскольку становится сам субъект существования как таковой, в своей самости. Существование и есть болезнь существования».

Короче говоря, Бердяев всегда говорит о том же самом и всегда совершенно о другом. Словоблудствует на всю катушку, смешивая библейские представления, буддизм, философию, природу, общество, универсальные законы, мораль, все, что только можно смешать. Но это, в общем, и есть христианство. Бердяев - это вывернутые наружу потроха христианства. Он очень хорошо понимал и чувствовал эту религию и просто вывернул наружу то, что было скрыто под христианской кожей.

Сейчас мы попросим вспомнить все то, о чем мы говорили, рассматривая универсальную зависимость . Простое существование, пространство, время, потом три вещи - материальная необходимость, материальный детерминизм, материальная закономерность. Все это тотально в своей объективности и объективно в своей тотальности. Тоталитарные скрижали бытия, - любой христианин знает, чувствует, что это такое. Духовность в этом отношении, - это стремление к сопротивлению миру, стремление к универсальной свободе.

Духовность Будды – это духовность единства, духовность любви. В христианстве присутствует этот элемент, но он в нем вторичен. Христианство – это бунт.

Бердяев: «Материя есть действительность, но действительность болезненная, равно как пространство и время»; «Время явилось результатом грехопадения»; «Именно этот эмпирический, объективированный мир есть царство общего, царство закона, царство необходимости, царство принуждения универсальными началами»; «Бытие заболело тяжкой болезнью, которая имеет свое последовательное течение, свои уже хронологические моменты. Болезнь эта прежде всего выразилась в том, что все стало временным…; все стало пространственным…; стало материальным…; все стало ограниченным и относительным; третье стало исключаться, ничто уже не может быть разом А и не-А,

Здесь Бердяев жестоко ошибается. Все «разом» и А, и не-А. Именно в этом заложена возможность свободы в существующем мире, а не в абстрактном ничто «Ungrund’а». (Своим заигрыванием еще и с полубуддистским «Ungrund» Бердяев впадает уже даже не в словоблудие, а вообще в какой-то чудовищный и смешной мировоззренческий блуд, - спасибо Беме и немецким «мистикам», - смешным и страшным путаникам).

…бытие стало бессмысленно логичным»; «Мир, лежащий во зле, должен быть подчинен закономерности», «греховная природа подвластна суровой закономерности».

- Христианство сказочно, и Бердяев хочет верить в сказку о «свободном мире». Он хочет уверить и нас в том, что мир может существовать без необходимости, без детерминизма, без закономерности, «вне» пространства и времени. Что ж, «блаженны верующие и алчущие». Мир будет таким, наш земной мир уже во многом таков, но надо понимать все правильно.

Фоновая зависимость. - Человек «из царя природы становится ее невольником, из художника или садовника в раю Божием хозяином и земледельцем. Человек обрекается на «хозяйство», возникает «труд в поте лица» ( - и, надо добавить, в поте чужого лица), все становится «хозяйственным и трудовым». «Природа предстает ему как враждебная сила, вооруженная голодом и смертью, и вся жизнь человеческая получает привкус хозяйственности»; «Хозяйственный труд наложен на нас как кара за грех». Более того, «согласно одному мнению, весьма влиятельному и в христианстве, под влиянием греха существенно извратилась как душа, так и тело, причем у него появились совершенно новые функции и соответствующие им органы, именно пола и пищеварения» (Булгаков).

У Булгакова «падшее бытие» характеризуется борьбой жизни и смерти, организма и механизма, свободы и необходимости. «Хозяйство» выступает как процесс (в перспективе охватывающий весь космос) расширения поля свободы, превращения материи в живое тело (организм), очеловечивания природы, иными словами, как культура, т.е. трудом реализуемый рост жизни. Возможность хозяйства вытекает из софийности природы, ее единосущности человеку.

– Сергей Николаевич все понимает. Меняем термины, фразеологию, исходные предпосылки, - и имеем вполне здравое понимание мира и вполне здравую, человеческую, универсальную аксиологию.

– Такой радикальный подход не свойственен христианству, - вспомнить хотя бы Августина. Христианство гораздо человечней. Люди «ели и пили», вели человеческую жизнь в раю. Гораздо более правдоподобным и аутентичным христианству выглядит такой вариант. – Мир, в этом отношении, стал «злым» не потому что человек стал нуждаться в материальной поддержке тела, а потому что он был попросту лишен дарового материального обеспечения; «природа» человека в раю была такой же, все было таким же, но человек был полностью фоново обеспечен – ни забот, ни хлопот с этой стороны. Более поздние христианские теологи, - мы уверены, по каким-то тактическим соображениям, - однако, мутят воду. Фейербах: «Даже в пище не нуждалось первоначальное человеческое тело, по мнению авторитетных христианских теологов. «Тело Адама, - говорится у Фомы Аквинского также и в духе других [теологов], - ничего не теряло, ибо это было неистощимое тело, следовательно, оно не требовало пищи для возмещения утраченного. Питание не свободно от страданий, а тело Адама было лишено страдания». - Мудрят «отцы», но в любом случае, при любом раскладе, нет лучшего доказательства того, что значат для нас наши фоновые проблемы, чем христианские представления о жизни в раю.

Болезни. – Фейербах: «У [Альберта Великого] упоминается среди чудесных свойств тел наших прародителей в первоначальном состоянии ( - т.е. до грехопадения) также и то, что вследствие давления или удара они не испытывали заметной боли, даже если на них падало что-нибудь тяжелое или в них попадал брошенный сверху камень. Даже еще в XVIII столетии Лесс утверждал, что «в состоянии невинности ничто (за исключением того запретного плода), ни укусы зверей, ни удары, не могло ушибить или ранить тела первых людей, следовательно, ничто не могло причинить им боли и что вся посредственность человеческого тела явилась исключительно следствием вкушения того ядовитого плода».

– Мы же говорим: голова «плохая», потому что не выдерживает удара топором, роды «плохие», потому что причиняют женщине боль, вообще тело «плохое», потому что… тело. Мы хотим, чтобы все было по-другому. Так в чем же дело? Работайте, познавайте, создавайте развитую культуру, развивайте науку, не верьте христианским байкам. Так и делаем. Создаем свои религии чтобы полнее раскрыть свои собственные желания и претензии в отношении к миру, в котором существуем, и никогда не верим в них – не верим, потому что, вопреки им, все-таки работаем и познаем.

Смерть. - Изгнанный из Эдемского сада ветхий Адам стал смертен, был - бессмертен. Вот мечта человеческая в обратной хронологической проекции. Ветхозаветный «бог» спускает с цепи пса объективности, оставляя первых людей один на один с мировым законом, один из главных и фатальных для нас параграфов которого гласит: все существующее – конечно, все живое - смертно.

Одна из сторон истинной духовности христианства заключается в том, что христиане смеют думать о бессмертии. Оно выглядит в христианстве совершенно естественным делом, чем-то само собой разумеющимся, и как раз смерть выступает здесь, как неестественная патология. В христианстве мы поднимаемся над своей собственной биологией, над звериным в нас самих, относясь к смерти так, как должны относится к ней разумные существа.

Здесь, так сказать, зияющая высота падения, апогей «греха», крайняя точка нашего универсального рабства, определяющая собой все остальное.

Пора, теперь уже пора, - предварительно очистив божественную совесть от бессовестного акта сотворения такого мира - выпускать на сцену Иисуса Христа, «искупителя» и «освободителя», вселенского бунтаря и попирателя всех скрижалей тоталитарного и неприемлемого для нас бытия. И пределом бунта становится предел нашей универсальной зависимости. Христианство поднимает руку на смерть. Тот, кто победил смерть, может все.