Всемирная история. Часть 3.


Последним достижением мезолита было изобретение лука и стрел. Неолит, отличаемый от мезолита главным образом по технике обработки каменных орудий (такая мелочь», как шлифовка вместо оббивки), дал человечеству две грандиознейшие по своим последствиям вещи: земледелие и скотоводство. Первыми от охоты и рыболовства к скотоводству и от побирательства к земледелию еще в конце мезолита перешли племена, заселявшие области Месопотамии, долину Нила, Палестину, Иран и юг Средней Азии. Именно в этих странах, как писано в солиднейшей советской энциклопедии, «располагающихся одна за другой, как звенья одной цепи», раньше всего, уже в VI – V тыс. до н.э. кончился каменный век. Заметим, по ходу, что переход к земледелию и скотоводству – этот не просто рывок в развитии производительных сил, взятый со стороны совершенствования орудий труда. Здесь умопомрачительным, эффективнейшим, радикальнейшим, вселенским образом меняется методология войны с миром, глубиннейшая стратегия противостояния объективному. Здесь труд впервые перестает быть вспомогательным средством охоты (изготовление орудий охоты) и становится действительно трудом, здесь производство впервые превращается в производство, и сразу же возникает «первое великое общественное разделение труда» - появляются племена, специализирующиеся на скотоводстве и специализирующиеся на земледелии, и сразу же появляются отношения обмена, и чуть позже уже внутри специализированных племен появляется «второе великое разделение труда» - отделение ремесла от земледелия и скотоводства, и сразу вслед за этим и наряду с этим еще большее развитие отношений обмена. «Труд» впервые становится трудом, «производство» – производством и, как черт из табакерки, появляется «экономика». В IV тыс. до н.э. производительные силы вбивают последний, металлический, гвоздь в крышку гроба общинно-родового строя – мы осваиваем металлы, как материал для изготовления орудий труда. Именно в этот период заканчивается каменный век и возникают рабовладельческие общества в долине Нила и Двуречье.

Большой переход от общины к рабовладению в исторической конкретике представлен более мелкой переходной цепочкой: материнский род – патриархальный род – наконец, классовое, и чуть позже, рабовладельческое общество.

Сразу заметим, что понятие классового общества логически шире понятия рабовладельческого общества. Последнее всегда является классовым обществом, но не всякое классовое общество есть рабовладельческое общество. Кроме этого, классовое общество зарождается на мгновение раньше общества рабовладельческого – вместе с расслоением патриархальной соседской общины на богатые и бедные семьи, вместе с имущественной дифференциацией этих еще не рабовладельческих обществ. Здесь еще нет рабства – ни внутриобщинного, ни межплеменного (в смысле регулярного делания рабов из военнопленных; большие драки и грабежи еще не начинались). Независимые члены общины социально равны, равноправны по отношению к друг другу, но здесь уже не существует материального равенства общинников. Просим внимания. Здесь нет эксплуатации, но есть классы. Эксплуатация в чистом виде появляется только вместе с появлением рабов, но классовое общество зарождается еще до этого. Сущность классовости не есть эксплуатация. Ее сущность – неравномерное, неравное, распределение универсальной свободы. И здесь первоначально неважно почему, из-за каких таких случайных доблестей или недостатков, те богатые, а эти бедные. Важно только то, что в совокупной, если угодно абстрактной, степени свободы, достигнутой общиной, одни имеют больше этой самой свободы, другие – меньше.

Классовость общества, как таковая, в отличие от своих исторических производных – рабовладения, крепостной или экономически-правовой зависимости, - изначально не является составной частью чистых производственных отношений. Именно на этом основывается фундаментальность неолитической революции в производительных силах. Уничтожение первобытнообщинного уравнительного распределения, равномерного разбрасывания универсальной свободы по всему полотну общины - это здесь самое главное. И это главное первоначально не было связано с эксплуатацией человека человеком. Если угодно, классовость является в большей степени универсальной категорией, в то время как эксплуатация - категорией чисто производственной. Классовость не встроена в способ производства, она не является, по крайней мере непосредственно, частью производственных отношений, в то время как эксплуатация самым непосредственным образом встроена в них. Однако, переход от классовости, к основанному на этой классовости рабовладению, как составной части нового способа производства, происходит очень быстро. Оформившиеся «богатые» очень быстро почувствовали вкус свободы и очень быстро нашли способы для ее увеличения. И потом всегда и везде классовость неразрывно связана с эксплуатацией, с поддержанием и увеличением своего собственного, классового уровня универсальной свободы за счет труда, свободы и жизни других людей.

При капитализме это простейшее стремление к универсальной свободе полностью искажается. Капитал, как общественно-экономические отношения, дает нам невиданную ранее универсальную свободу, но он практически лишает даже богатейших людей возможности попросту пользоваться ей.

Кстати, у нас, постсовременных, начинает с горечью фиксироваться прискорбная для «экономики» тенденция к простому вне- и не«экономическому» проматыванию капиталов. Причем даже middle men’ы все чаще заявляют в разных опросах, что им глубоко до лампочки бизнес и прочая ненаглядная дребедень, о том, что они хотят просто жить. О-о, ребята, мы становимся лентяюгами, которые не хотят «работать», а хотят просто жить. Мы начинаем хотеть быть по-настоящему свободными. Наряду с «евангельским христианским атеизмом» и кое-какими другими вещами, этот зарождающийся уход в отказ является глубоким признаком того, что бифуркация, большая бифуркация, не за горами. А там – либо социализм, либо такой фашизм, который суперскромному ефрейтору Адольфу и не снился в самых «неистовых, гибельных и неудержимо бурлящих» (как там у Фуко…) грезах.

Появление знаменитого прибавочного продукта (излишек продуктов сверх необходимого для существования), т.е. грандиознейшая победа в войне с миром, выход из первоначальной, можно сказать, онтологической нищеты, разрушило единство общины.

Вот что пишет Александр Зиновьев о Советском Союзе. «Попытка навязать всему обществу коллективный труд, как высшую жизненную ценность, имела некоторый успех, пока страна была бедной, общий жизненный уровень был низкий, материальные контрасты были сравнительно слабыми». «Как только общество стало богатеть, и люди стали жить зажиточнее, коллективизм пошел на спад, и все сильнее обществом стал овладевать индивидуализм».

- Здесь, в случае с СССР, есть прямая, пусть и игрушечная, аналогия с тем, что произошло с нами в неолите. Масштабы разные, но социальный феномен – один и тот же. Для подкрепления этой аналогии можно привести слова Энгельса о временах разложения родового строя, слова, которые могут быть по достоинству оценены теми, кто видел, что происходило в СССР в период его бесславного падения: «Власть этой первобытной общности должна была быть сломлена, - и она было сломлена. Но она была сломлена под такими влияниями, которые прямо представляются нам упадком, грехопадением по сравнению с высоким нравственным уровнем старого родового общества. Самые низменные побуждения – вульгарная жадность, грубая страсть к наслаждениям, грязная скаредность, корыстное стремление к грабежу общего достояния – являются воспреемниками нового, цивилизованного, классового общества; самые гнусные средства – воровство, насилие, коварство, измена – подтачивают старое бесклассовое родовое общество и приводят к его гибели». Без комментариев. Один к одному.

Зиновьев говорит по поводу этого «неолитического эффекта» о том, что «на деле самым сильным врагом коммунизма оказалось то, к чему коммунисты призывали как к конечной цели, - изобилие предметов потребления». Александр Александрович здесь, нечаянно, как это очень часто у него бывает, бьет в самую десятку. Сильнейшим врагом «коммунизма» оказалась та проблема, которой не должно уже было быть и в помине. Целью советского коммунизма оказалось то, что не может быть целью «коммунизма». Однако, отнюдь не по тем раскладам, которые дает в своей книге Зиновьев. «Изобилие предметов потребления» - это завершение того, что было начато в неолите. Это истинное завершение неолита в его, так сказать, сверхэпохальном смысле. А «коммунистическое» общество – это постнеолитическое общество, именно в этом сверхэпохальном понимании неолита. Кто-то сказал о том, что «сегодня мы рубим последние канаты, связывающие нас с неолитом». Да. Но мы только начинаем это делать.

Советский коммунизм начал с своего преднеолита - с той пустыни, среди которой оказались советские люди непосредственно после октябрьской революции и гражданской войны, ставил себе те же цели, которые ставило себе все человечество в начале своего пути, именно - «изобилие материальных благ», прошел через свой неолит и пришел к тому же, что и все человечество в своем всемирно-историческом движении – к тому способу производства, который только и может реально раскрутить все это требуемое изобилие, к капитализму.

Цели «коммунизма» постнеолитичны. Это наше дальнейшей, постнеолитическое, реально постиндустриальное, движение к универсальной свободе. Движение, в котором детское и сопливое «изобилие материальных благ» как цель, остается далеко позади.

В реальном, как называет его Зиновьев, советском коммунизме этот расклад реально присутствовал. Он выражался в том, о чем Александр Александрович склонен отзываться как об идеологических, ненужных вывертах, которыми можно пренебречь, - в делении уже-бесклассовой фазы истории на две части: социализм и, собственно, коммунизм. Целью первого провозглашалось создание материальной базы «коммунизма», а это есть не что иное, как завершение неолитической сверхэпохи (а вместе с преднеолитическим первобытнообщинным строем – завершение предистории в марксовом смысле). Увы, завершение неолита, или предистории, это не героический социализм, а самый что ни на есть циничный, гнусный и суперэффективный в отношении поставленной неолитом цели – достижения изобилия материальных благ - его, неолита, апогей, - капитализм. Который и создает материальный базис «коммунизма». Здесь – все «по Марксу» и просто до самого красивейшего безобразия. Никаких социализмов и тем более каких-то там, …, социализмов с каким-то «человеческим лицом».

Зиновьев один из немногих людей нашего времени, с которыми можно еще хоть о чем-то толково поговорить, несмотря на всю несерьезную и смешную «серьезность» и «объективность» его «логической социологии», несмотря на его искалеченность советским марксизмом, ту искалеченность, которая присуща бывшим советским людям и заставляет их отказываться от «марксистских догм» или серьезно пересматривать их.

О «совках». Наивеличайшим из всех совков был как раз тот, кто сгенерировал это выражение. Когда мы видим людей, которые до сих пор уличают других в совковости, то мы начинаем понимать, что «совковость» на самом деле далеко не умерла. Зиновьеву делает честь то, что он понимает, что СССР был далеко не «совком».

Появляется возможность индивидуального труда, главной ячейкой общества становится семья, группирующаяся по известным причинам вокруг отца, рождается частная собственность, мое, твое, наше, ваше, рождается замечательнейшее «идите вы все на …», вкус человеческой крови, слез и обид на губах и пр., рождается отчужденное общество.

Родовая община постепенно превращается в сельскую (соседскую) общину, члены которой не связаны родственными узами. Каждая косоротая семья ведет свое индивидуальное хозяйство, и орудия производства находятся в частной собственности этой семьи. Индивидуальный труд порождает частную собственность, которой становятся усадебная земля, дом, надворные постройки, сельскохозяйственный инвентарь, скот и пр. Но главное - рождается «экономика». На основе «первого великого разделения труда» возникает регулярный обмен продуктами между племенами. Меновые операции становятся средством обогащения племенных вождей и приближенного общинного бычья (ср. СССР). Как следствие растет имущественная дифференциация общины. Имущественное неравенство порождает реальное общественное неравенство. Складывается верхушка родовой аристократии, - явления, к борьбе с которым нам сегодняшним и завтрашним придется приложить все свои усилия.

Второе грандиозное разделение труда – отделение ремесла от сельского хозяйства, - приводит к еще большему усилению и распространению отношений обмена. Усложнившееся производство требует большей специализации, в общинах начинают выделятся специалисты-ремесленники. Это вызывает развитие обмена – сначала между отдельными общинами и племенами, специализировавшимися на том или ином производстве, затем обмен начинает возникать и внутри общин – между специалистами-мастерами и земледельцами. Во всех случаях это был еще обмен продуктами, без посредства денег, но тем не менее, зарождается товарное производство – феномен огромного значения, прошедший через всю отчужденную эпоху нашей истории, достигший своего апогея в капиталистическом товарном производстве и сыгравший чуть ли не главную роль в движении к тому, к чему мы сегодня пришли – к фоновой свободе.

Там, где начинается «экономика», там начинаются «интересы», там, где начинаются интересы, начинается мордобой. Конечно, древние войны между племенами существовали практически всегда, но теперь все эти, случавшиеся время от времени, как говорит Энгельс, «благородные эксцессы» становятся систематическим разбоем. Теперь регулярно появляются военнопленные, и какой-то светлой голове приходит в голову наивная, простецкая по сегодняшним меркам и гениальная по тогдашним, мысль: а почему бы не заставить этих ребят работать? пусть пашут, как кони, а мы за это будем их чуть-чуть кормить, ну, или, по крайней мере, сразу не убивать.

Сухая советская энциклопедия: «При формировании частной собственности и росте производительности труда, обеспечивавшем получение прибавочного продукта, стало экономически выгодным заставлять военнопленных работать на себя, т.е. превращать в рабов, присваивая результаты их труда. Так появились рабовладельцы и рабы. При этом первыми рабовладельцами стали богатые и знатные семьи, которые стояли во главе общин и руководили войнами».

Первоначальная, чуть ли не справедливая, случайность обогащения одних и обеднения других уходит со сцены. Для того, чтобы больше не появится никогда. С этих времен богатство рождает богатство, бедность рождает бедность.

Наряду с имущественной и общественной дифференциацией внутри родовой общины происходит дифференциация внутри племени между отдельными родами. Выделяются, с одной стороны, сильные и богатые роды, а с другой – ослабевшие и обедневшие. Соответственно, первые из них постепенно превращаются в господствующие, а вторые – в подчиненные.

Так по́шло становится одна из четырех всемирно-исторических общественно-экономических формаций, так по́шло становится просуществовавший около четырех тысяч лет рабовладельческий способ производства.

Во всей этой тошноте есть еще несколько интересных моментов, которые стоят того, чтобы немного поговорить о них. Это, 1) возникновение классового и эксплуататорского государства, 2) проблема генезиса специфики «восточной» и «западной» «цивилизаций» и, 3) становление международных политических отношений.

Становление первых государств происходило по двум направлением. Одно из них было связано с рабовладением, другое – нет. Одно из них представляло собой возникновение классового государства, второе - эксплуататорского.

В первобытной общине, в первобытном племени, тем более при переходе к патриархальному роду, когда окончательно уходит из истории самый грубый примитив общественной жизни, когда существенно усложняются сферы жизнедеятельности общины и отношения между родами и племенами, существуют структуры и органы, задачей которых является некое регулирование отношений между членами рода, или, допустим, выработка линии поведения племени в изменившихся внешних условиях и т.п. Но, и это необходимо ясно себе усвоить, все эти общественные, общинные, структуры и органы, чаще всего привлекавшиеся к функционированию в неких экстренных случаях, когда равномерная в силу своей примитивности жизнь общины нарушалась некими экстраординарными событиями и государство – это две настолько разные вещи, насколько таковыми являются «вопросы политики» и, например, вопрос о том, какого черта в местном лесу повывелись грибы, и что мы все будем делать по этому поводу. Можно, конечно сказать, что, например, повышение цен на нефть, вопрос, вставший, к примеру, перед американским племенем – это та же проблема грибов, и это так и есть, но этот вопрос является одним из миллионов прочих политических вопросов, встающих каждый день перед этими дикарями и для решения которых у них давно уже есть профессиональный отчужденный публичный орган - государство. Конечно, это различие чисто количественное, и даже несмотря на то что количество здесь является совершенно критическим, т.е. дающим новое качество, это, в общем, не аргумент. Но здесь с самого начала есть и огромные качественные различия между государством и общественными органами первобытных времен. Общественная организация вынуждена стать и становиться силовой, вынуждена стать и становиться властью в ее насильственно-политическом смысле.

В течение сотен тысяч лет продукты, результаты коллективной трудовой деятельности общины распределялись равномерно по всему полотну этой общины, распределялись уравнительно. Теперь общинники с подозрительным удивлением смотрят на увеличивающееся число «коров» (чего-угодно) вождя и, неважно по каким причинам, «разбогатевших» соплеменников, и чувствуют за собой полное право, первобытнообщинное право, раскулачить этих, нарушающих древнейшие правовые нормы, по старой памяти полностью равноправных с ними во всех отношениях соплеменников, ведь такого никогда не было, чтобы в племени, в роду, в общине, у кого-то было больше, а у кого-то меньше. И какое-дело этому изумленному общиннику до объективных исторических закономерностей, до того факта, что труд перестал быть коллективным и, соответственно, перестало быть уравнительным распределение? Он видит все эти прелести рывка в производительных силах и понимает только одно - то, что такого никогда не было. Поэтому первейшей задачей тех, кто олицетворяет собой новое положение вещей, становится создание нового, небывалого ранее, сотрясающего все основы общества права, права на частную собственность. Причем такого права, которое с необходимостью должно быть подкреплено силой. С той необходимостью, которой в помине не было при первобытнообщинном, родовом праве. Рядовому общиннику глубоко плевать на некое несусветно провозглашаемое несусветное право на невиданную «частную собственность», он пойдет и экспроприирует небывалую собственность вождя. Удержать его от этого полностью правомерного по традиционным меркам поступка, поддержать новое, революционное право, может только сила, которой неизбежно должна быть подкреплена «революция богатых». По классическому определению, эта сила и есть государство.

Грабители, воры всех времен и народов – вот люди до корней волос преданные древнему праву. Грабь награбленное. Это единственные люди, оставшиеся верными древнейшему закону человечества, единственные реальные борцы с преступлением частной собственности, единственные светочи закона среди повальной преступности. За это их сажают в тюрьмы, в эти высшие проявления частнособственнического беззакония.

Насчет советских исторических обертонов. Вот как писано в советской энциклопедии: «Государство должно было охранять новые формы собственности и способствовать дальнейшему развитию рабовладельческих отношений». – Конечно, здесь все правильно. Но здесь витает, так сказать, некий неприятный семантический душок, мол, во-первых, невесть откуда взявшееся, чуть ли не гегелевское занебесное государство, которому до этого было нечего делать, которое до сих пор ждало своего часа, сейчас должно было, наконец, приступить к делу, - приняться за охрану новых форм собственности и способствовать дальнейшему развитию рабовладельческих отношений. Причем создается впечатление, что оно должно было это делать ничему и никому иному как Марксу и марксистам вообще. Оно должно было «охранять» и «способствовать», потому что так говорит советский исторический материализм.

Это ослиное государство ничему и никому не было должно. Оно способствовало и охраняло - ни меньше и ни больше. Потребность в охране новых форм собственности и в подкреплении новых бунтарских прав силой, породила феномен государства, и уж потом оно, конечно, должно было выполнять свои функции.

Точно так же и вся картина исторического развития подспудно принимает в советском истмате такой вид, будто феодализм сидит и ждет на занебесной завалинке, пока рабовладение чего-то там разовьет; разовьет то, что оно должно (по потребностям ожидающего своей очереди феодализма) развить, и когда оно сделает это, на сцену истории, наконец-то, вывалит ожидаемый и долгожданный феодализм, а в случае с капитализмом – ожидаемый со времен образования белковых молекул и долгожданный социализм или чего там еще. Социализм, которого так долго не было только потому, что ему пришлось отстоять длинную очередь в этой, необходимой марксистской доктрине смене общественно-экономических формаций.

Но, еще раз повторим, это обертона исторического материализма, это издержки его методологии, поскольку первоначально вся раскрутка истории именно по методологическим соображениям велась от более поздней, высшей на тот момент общественно-экономической формации - от капитализма марксовских времен, т.е. вся история отслеживалась задом наперед. Так проще, удобней ее понимать. Поэтому, например, при анализе феодального способа производства уже подмысливается, держится на заднем плане рефлексии, капиталистический способ производства, все процессы и явления феодального общества, так или иначе, оцениваются с точки зрения того, что, как мы знаем, будет потом. Знание о том, что будет после, к чему приведут рассматриваемые события - это необходимейший, очевиднейший элемент исторического познания. Только так здесь можно вычислить какие-то закономерности.

Практически одновременно со становлением классового государства становится государство эксплуататорское. У наших возмущенных рядовых общинников тоже рыло в пушку, поскольку ниже их на социальной лестнице появляется ступень, которую начинают заполнять рабы, как ни странно, соглашающиеся на свою рабскую участь только «под дулом автомата». Это дуло автомата и есть эксплуататорское государство.

Неолит – это жестко скрученный клубок самых значительных событий. Появление классового государства совершенно неразрывно связано с появлением государства эксплуататорского. Иноплеменные рабы – вот что сплачивает разорванную частной собственностью общину, вот то, что позволяет общинному бычью все-таки протащить невиданную революцию в праве, а частная собственность и все предпосылки ее возникновения – это то, чем обусловлена сама поставка этих рабов в общину. Здесь одно держит другое. Роль государства, становится двойной. Во-первых, сохранение классового общества (подавление сопротивления недовольных новыми порядками своих), во-вторых, сохранение эксплуататорского общества. В первом заинтересованы верхи и отчасти средние слои нового общества, во втором заинтересованы все. Кроме рабов, конечно, но они, как известно, не являлись и не считались, не только членами общества, но и людьми вообще. На этом первоначально держалась и частная собственность, поддерживаемая рабовладением и рабовладение, поддерживаемое частной собственностью.

Современная ситуация в мире остается не просто точно такой же, она максимально приближается к античному, вообще рабовладельческому, образцу. Западный, демократический мир свободных достигает состояния максимальной сплоченности в отношении к миру остальных-прочих, к миру современных рабов, к миру современных эксплуатируемых. И в этой сплоченности практические исчезают все внутренние классовые противоречия, тем более что элемент, собственно, внутренней эксплуатации, элемент классического, марксовского, если угодно, капитализма, внутри этих стран сведен к минимуму, или по крайней мере, его стараются свести к этому минимуму.

Первоначально, для того, чтобы держать все увеличивающееся количество рабов, создавалось даже народное ополчение, которое вскоре было заменено постоянной профессиональной армией.

Понятное дело, сегодня это NATO. И, думается, не исключен тот вариант, что где-нибудь в США или Европе мы еще увидим «народное ополчение», или какие-нибудь отряды гражданской обороны, предназначенные для борьбы «свободных» со все возрастающей угрозой «терроризма» или с зарвавшимися латиноамериканцами и прочей, пришедшей в наш дом, нечистью.

Весь этот смрад начинает оформляться законодательно, появляются сборники законов, закрепляющих новые невиданные порядки. Со стороны эксплуататорской государственности законом опосредствуется голое внеэкономическое принуждение, устанавливается порядок, вид, мера применяемого насилия, короче говоря, рабовладение становится «серьезной», легитимизированной, матерой, ходящей под законом и правом вещью. Со стороны классовой государственности происходит законодательно-правовая утряска новых отношений между свободными членами общества, которые теперь дифференцируются по имущественной шкале (собственность) и роду занятий (разделение труда). И если дифференциация по роду занятий еще как-то сносна и приемлема для в прошлом полностью равноправных между собой общинников, то дифференциация по объему собственности, имеющая прямейшее отношение к доступу к государственным должностям, к весу голоса и прочим прелестям политической жизни (соответственно, и к прелестям экономическим, соответственно, в конечном счете, к большей универсальной свободе), для большинства бывших общинников была вещью, мягко говоря, весьма болезненной. Попросту неприемлемой. Как же, чем же могло держаться общество, порядки которого неприемлемы для большинства его членов? – Рабовладением и теперь уже, с этой стороны, классовым государством.

По причине своей нищеты община однородна имущественно. Т.е. здесь даже вождь первоначально имеет за своей спиной, за исключением, может быть, каких-то чисто символических вещей, столько же имущества, сколько имеет рядовой член рода, и, с этой стороны, нет никакого смысла отдавать предпочтение голосу вождя перед голосом какого угодно общинника. Именно поэтому, в силу имущественной равноправности, все вопросы на этих допотопных собраниях и советах всей общины решались простым большинством голосов. Слушать меньшинство, а тем более защищать его права имеет смысл только в том случае, если за этим меньшинством стоит нечто большее, чем оно само. Когда за собственной оградкой вождя пасутся штук пятьдесят его собственных, извалянных в навозе, замечательных коров, в то время как за собственной оградкой «свободного» общинника нет ни хрена, кроме хрена, репы, мотыги и сопливой жены, вот тогда голос вождя начинает приобретать некий особый смысл, и чем больше коров – тем больше этого смысла.

У нас есть десять тысяч человек, мнение которых склоняется к одному, и один человек, т.е. абсолютное меньшинство, мнение которого склоняется к другому. Но, ребята, вы посмотрите, эти десять тысяч человек – чумазые шахтеры, а эта крохотная единичка, к примеру, господин Сорос. Десять тысяч шахтеров мягко посылаются к чертовой матери. А вы отмойте этих шахтеров в бане, запустите туда этого, имеющего такую большую ценность, господина Сороса и посмотрите, чем отличаются эти десять тысяч людей от этого одного человека? Ничем. И страшно подумать, что, со знаменитым чувством ressentiment, сделают в бане эти люди с Соросом, после того как решение будет принято в его пользу, вопреки десяти тысячам их собственных голосов. Но, ребята, для этого и существует в нашей планетарной бане государство, вместе со своей основной, силовой, частью (сегодня, со стороны планетарного эксплуататорского государства - NATO, со стороны традиционного, национально-классового государства – классическая полиция плюс всякие там ФБР и ФСБ в своей внутренней интерпретации), чтобы с господином Соросом и прочими планетарно- и традиционно-национальными меньшинствами ничего не случилось в подобной напряженной ситуации. Чтобы он легко и непринужденно попарился среди насупившихся шахтеров, надел цивильный пиджачок и, смачно плюнув в сторону десяти тысяч человек, погреб на биржу.

В классовом обществе меньшинство по определению является большинством. Чем выше вверх, тем меньше и тем больше; чем ниже вниз, тем больше и тем меньше. Классовое, правозащитное общество работает по тому же рациональному принципу превосходства большинства, только здесь большинство представлено не человеческим фактором. Защищая меньшинство они защищают большинство. Здесь все по классическим правилам – предпочтение классически отдается большинству.

Возьмите журнальчик «Форбс», и вы увидите то реальное меньшинство, права которого так активно защищаются на этой планете. То меньшинство, которого в обезличенной, обесчеловеченной ипостаси большинство.

Защищать права слабого бессмысленно в этом лучшем из миров, их у него просто нет. Всегда и везде защищаются права сильного, которые нуждаются в защите именно потому, что они просто есть, реально имеются налицо. Что касается лично нас, то мы предпочитаем защищать человеческое бесправие. Бессилие – вот реальное право бессильного, сила – вот реальное право сильного. Бесправие – вот настоящее право человека.

Наряду с возникновением семьи, частной собственности и государства, неолитическая революция в производительных силах породила еще одну колоссальную вещь - «восточное» и «западное» человечества, восточный и западный тип человека, - явление, которое поимело огромное значение, как, собственно, в нашей истории, так и в развитии нашей духовности, развитии, основанном именно на расколе «единого духа человеческого». Одним из самых основных факторов возникновения этой «трещины» в человечестве и человеке было рабовладение, специфика, формы и время его становления в более ранних восточных цивилизациях и в более поздних цивилизациях Южной Европы.

Упорядоченные отношения между свободными общинниками, выразившиеся в порядках классового государства, и основывавшиеся на совместной эксплуатации рабского труда – более поздний результат развития рабовладельческих обществ, в наиболее чистом и ярком виде имевший место в античных рабовладельческих государствах. Для начального этапа становления рабовладельческого способа производства были характерны поползновения «новых богатых» к рабовладельческой форме эксплуатации членов своей собственной общины, т.е. к превращению их, своих собственных бывших собратьев, в рабов. То, с каким успехом эти поползновения пресекались нижними классами «свободного» общества и явилось окончательным фактором оформления восточного (восточная деспотия) и западного (античная рабовладельческая «демократия») типа цивилизаций.

Древнейшие цивилизации востока, цивилизации, возникшие в долинах великих рек,

Деспотия - неизбежный спутник великого в отчужденном обществе. Поэтому они так мелки, наши славные борцы с тоталитаризмом в любом его проявлении. Даже те великие борцы со всякого рода деспотией, которых Европа, к ее чести, породила достаточно много, сегодня сами считаются деспотами. «Парадокс»: традиционную Европу, по определению являющуюся «антидеспотичным» образованием, обвиняют в тоталитарности. Просто мышления, политического мышления, сознания, поведения – чего угодно. Хотя, кто обвиняет? Сами, вконец обмельчавшие, европейцы. Но, ребята, за этим обмельчанием стоит не что иное, как новая деспотия.

Хотя, этой деспотией, этим тоталитаризмом вас никак не напугать. Кто же боится тоталитаризма, если это его собственный тоталитаризм, кто же боится тоталитаризма, если под ним трещат спины совсем других людей? Кто же боится тоталитаризма, если этот тоталитаризм - залог его собственной свободы? Какой Дионисий боится тирании, какой Адольф боится фашизма? Какой Адольф вообще замечает свой фашизм? Тем более, если Адольф коллективный.

…на несколько тысяч лет старше рабовладельческих государств Европы. Процесс разложения родового строя носил здесь чрезвычайно затяжной характер, поскольку, во-первых, это было первое явление рабовладения народу во всемирно-историческом масштабе, во-вторых, господствующий еще на почве общинной собственности способ производства – ирригационное земледелие (большие реки) – требовал слаженных, в отличие от европейского мелкого семейного производства, действий большого числа людей.

Мелочность производства раннеантичных европейцев была одновременно и причиной и следствием их политической свободы. Она же привела к чрезвычайно интенсивной раскрутке отношений товарного обмена, позже – товарно-денежного обмена, т.е. рыночных отношений. Думается, что современное, так сказать, подкожное, чувство связи между «рынком» и «свободой» основано именно на этом раннеантичном факте. Как и видение в любых проявлениях коллективизма признаков, призраков и примет некоего (восточного) деспотизма.

Эта длительная инерция общинно-родового строя была совершенно на руку представителям ставшей в своем новом качестве родовой знати, из рядов которой, в конце концов, и выпирали восточные цари и деспоты. Классовая государственность складывалась здесь не вопреки, а благодаря пережиткам родового строя, а частная собственность приняла огромные, деспотические, общинные размеры. Восточные общинники были просто бессильны бороться с этой, выросшей на почве древнего коллективизма, заразой, и свои собственные соплеменники все чаще становились здесь объектами рабовладения. Именно в этом – в обращении в рабство своих, и ни в чем другом, заключается характерная черта восточной деспотии, именно это и есть ее, столь справедливо отвратительная для европейцев тех времен сущность.

Через много лет в Южной Европе намечалась та же тенденция. Озверевшая от предчувствия универсальных свобод родовая, племенная знать и здесь пыталась прижать к ногтю своих собственных собратьев. Но здесь этот номер не прошел. По вполне объективным причинам,

1) мелочность, мелкость хозяйственной жизни Европы; как, впрочем, и самой Европы, о которой идет здесь речь. Центральная и Северная Европа к этому времени еще только подходила к неолиту. Общинно-родовой строй начал гнить там только через тысячу лет.

2) отсутствие неких фундаментальных стимулов к объединению, которые предшествовали бы все этой возне, стимулов, которые могли бы использовать в своих целях западные царьки, которые точно так же, как и на древнем Востоке были, имели место и в Европе.

3) историческая молниеносность перехода к частной собственности, классовому и рабовладельческому государству. Родовая знать очень быстро потеряла свой авторитет, родовые комплексы очень быстро покинули сознание новых европейцев, и в то же время, с другой стороны, со стороны требования равноправия, были крайне сильны. Европейцы были внутренне готовы к борьбе, обстоятельства были благоприятны и вот результат – афинская демократия и республика в Риме. Ну, и внизу, конечно, рабы, которые очень скоро начали составлять чуть ли не большинство населения этих «демократических» гособразований.

(Вполне современная ситуация. Как в рамках планеты, так и в рамках современных национальных государств – «алжир» захлестывает Европу, все-кому-ни-попадя захлестывают США. Звучат тревожно-фашистские призывы к борьбе с этими неприемлемыми явлениями. Ужасная дилемма: с одной стороны, надо бы загнать рабов в резервации, с другой – кто же будет выполнять черную работу непосредственно в «свободных зонах» планеты? Ничего, мы думаем, светлые геополитические умы найдут решение этой проблемы. Все будет расставлено по своим местам. Будет просто замечательный ordnung).

Сама эта молниеносность была обусловлена тем, что ко временам этих южноевропейских перипетий рабовладение как всемирно-исторический способ производства имело за своей спиной почти трехтысячелетний опыт существования. Восточные рабовладельческие деспотии шли уже далеко не по первому кругу развития, развитые рабовладельческие государства существовали в Передней Азии (Финикия, Сирия, Палестина), в той области, с которой непосредственно стыковалась Южная Европа. Все это уже было связано в единый, по тем временам всемирный (греческая «ойкумена»), клубок взаимоотношений, взаимовлияний и пр. Начав разлагаться, общинно-родовой строй в Южной Европе очень быстро дошел до точки. 1), 2), 3), еще кое-что, и…

…европейцы смогли, попросту оказались в силах противостоять этой тенденции, надавать по шее своей собственной аристократии и создать классовое, рабовладельческое, но «демократическое» государство. Это и есть античный тип рабовладельческого государства, античное рабовладельческое общество. Маленькая классическая модель нашего большого псевдопостклассического мира.

Серьезный вопрос о том, являлся ли рабовладельческий строй всемирно-историческим явлениям, или, так, случайным эпизодом в жизни уникальных и неповторимых цивилизаций и прочих общественных организмов, оставим на рассмотрение серьезных людей.

Наконец, в эти достопамятные времена во всей красе зарождается такая грандиозная и грандиозно-тошнотворная вещь, как международные отношения. Рабовладельческие государства, возникшие в Двуречье и в долине Нила, оказывали самое разностороннее влияние на другие страны Передней Азии, в первую очередь на Финикию, Сирию и Палестину. Образование классового общества в Палестине и Сирии, а также в Северной Месопотамии, привело к созданию сплошной зоны рабовладельческих государств на территории Восточного Средиземноморья и Передней Азии. Рабовладельческие государства имели теперь дело не только с окружавшими их отдельными племенами или непрочными племенными союзами, но и с другими государствами, отстаивавшими всей экономической и военной мощью свои интересы. Прежний произвол, царивший в отношениях между рабовладельческим государством и его соседями, сменяется необходимостью принимать в расчет интересы других государств и их возможности. Начинает разграничиваться деятельность государств, имеющая непосредственное отношение к интересам других государств, - область внешней политики, и деятельность, охватывающая внутренние дела. С другой стороны, события внутренней жизни рабовладельческих государств все более переплетаются с судьбами других стран, окружающих эти государства. Появляются первые документы дипломатических отношений. Вся эта муть становится «серьезной вещью». Допотопные межплеменные отношения превращаются в международные, начинается их история. Возрадуйтесь, МИДовские вельможи, возрадуйтесь великие геополитические умы – пробил заветный час Великой Геополитики.

Советский истмат: «Все более явно проявляются взаимные противоречия хищнических…

За одно это наивное «хищнических» вся советская историческая наука, да и марксизм, как таковой, заслуживает того, чтобы его детская, морализирующая головенка была положена на плаху «объективного подхода к истории» и с кроваво-объективными брызгами отсечена.

…интересов рабовладельческих государств, завязывается борьба между ними, происходят военные столкновения, становятся все более изощренными попытки вмешаться во внутреннюю жизнь других государств, чтобы обеспечить интересы своих рабовладельцев. В этой связи растет стремление государств оградить себя от таких попыток, отстоять свое право на управление всеми внутренними делами. В области внешних отношений складываются союзы отдельных государств, направленный против других государств. Появляются договорные отношения, основанные на признании тех или иных интересов договаривающихся государств или закрепляющие господство одних и подчинение других». В рамках этих отношений оговариваются условия и разгребаются последствия войн, которые все более отдаляются от светлых идеалов примитивного грабежа и принимают благородный вид борьбы за контроль над торговыми путями, источники сырья и т.д.


Первый всемирно-исторический формационный переход дал нам все, что мы имеем по сей день – частную собственность, вместе со всем налипшим на нее законнически-правовым дерьмом, «рынком» и вообще «экономикой», государство, превращающееся сегодня у нас на глазах во всемирное, планетарное, как говорит Фукуяма - общечеловеческое, государство, международные отношения, достигшие высочайшего уровня развития и сложности, но действующие по тем же принципам и законам, во благо все тем же интересам, которые сложились 3 – 4 тысячелетия назад, короче говоря, всю ту до полного идиотизма «серьезную» и сложную помойку, в которой мы находим себя к началу третьего тысячелетия по р.х. Первый переход - это было серьезно. Он дал нам эпоху отчуждения. Как от своих собственных производственных отношений, как от своих собственных социальных отношений, так и от самих себя. И все это основывалось именно на революции в производительных силах (скотоводство, земледелие, освоение металлов и куча прочих «мелочей»), именно на появлении прибавочного продукта, которому по определению была уготована участь, большая той, чем просто быть съеденным, напяленным третьей шкурой на себя или быть повешенным для красоты на стенку.

На более мелком уровне этот переход дал нам рабовладельческую общественно-экономическую формацию (рабовладельческий способ производства плюс надстроечная дребедень, порожденная этим способом производства). Общие характеристики рабовладельческого способа производства таковы. Уровень развития производительных сил - земледельческие, металлургические, металлообрабатывающие, легкопромышленные, ремесленные технологии, уровень развития средств коммуникации, - мы себе примерно представляем, причем представляем, естественно, в происшедших за четыре тысячи лет изменениях. Производственные отношения характеризуются достаточно развитым и сложным разделением труда,

В том числе интеллектуального, как в смысле организации производства, так и в смысле большой рефлексии, от физического. Кроме этого, происходит то, что советские историки называют третьим (после отделения ремесле от земледелия) крупным разделением труда - выделение класса купцов, рождение торгового капитала.

…полной собственностью рабовладельцев на все условия производства: землю, орудия, предметы труда и на самих людей, осуществляющих производство – рабов и, наконец, внеэкономическим, насильственным принуждением к труду.

Второй (рабовладение - феодализм) и третий (феодализм - капитализм) переходы совершаются в рамках заданной первым переходом фундаментальной частнособственнической парадигмы.

Гибель рабовладельческого строя и переход к феодализму…

У китайцев раньше, чем у всех других начал складываться феодальный способ производства, т.е. этим узкоглазым ребятам не впервой шагать впереди планеты всей. Вплоть до, примерно, XVII века Китай, китайская цивилизация, была одним из наиболее развитых обществ на этой планете, и только потом, не в последнюю очередь благодаря деятельности добрых европейцев, китайцы начали отставать и опускаться. Сегодня Китай готов устроить западному миру великий китайский реванш. Только у него не хватит на это времени. Скоро не будет ни «Китая», ни «западного мира». В двух возможных вариантах.

…замечательны тем, что здесь создается, скажем так, весьма добротная иллюзия того, что производительные силы, тем более их развитие, не имеют никакого отношения к этому историческому событию. Более того, гибель античного общества самым явным образом выглядит как упадок всей, в том числе и материальной культуры, созданной европейским рабовладением. Развитая, великолепная, блистательная цивилизация разрушается варварами, на римском форуме, где некогда решались судьбы народов, теперь «растет густая трава и пасутся свиньи», и здесь по крайней мере странно говорить о каком-то рывке в производительных силах, да и вообще о каком-то рывке, разве что о рывке назад – к временам патриархального родового строя и племенной военной демократии. Всякому марксизму, с его «решающим фактором производительных сил», с его дурацкой идеей единой линии непрерывного прогресса, остается только утереть слезы и сопли, уступая место великим шпенглерам, клеточникам, организмистам, циклистам, цивилизационщикам, матерым геополитическим мудрецам, мужам, умам, душам, и просто всякого рода сказочникам и любителям истории в стиле арабесок. Кроме этого, в не обработанном, или, лучше, в непроштампованном монстром советской исторической науки сознании «свободного», «образованного», среднестатистического западного человека феодализм чаще всего представлен в локализованном виде феодальной Европы, а то, что было в остальных регионах планеты в это время, покрыто некой туманной пеленой, за которой скрывается то ли вечная восточная деспотия, то ли черт знает что. Там тоже был феодализм, ребята. Это всемирно-историческое явление, точно такое же, каким сегодня, самым наглядно-глобальным образом, является капитализм, несмотря на то, что даже на сегодняшний день, к нашему величайшему позору, у нас на планете кое-где имеется первобытнообщинная экзотика.

Что касается первого. Какого-то грандиозного качественного суперрывка в производительных силах действительно не было. Вообще, несколько тысяч лет после неолитического взрыва эти последние развивались, так сказать, на малых парах, в очередной раз по-настоящему рванув только в конце европейского средневековья, что и обусловило, как всем хорошо известно, становление в Европе капиталистического способа производства и, вслед за этим, капиталистической общественно-экономической формации. Но, во-первых, они развивались, во-вторых, никогда в нашей истории не было хоть сколь-нибудь существенного отката по этому направлению, в том числе и в период крушения Римской империи, и, в-третьих, в этот период всемирной истории произошли существеннейшие качественные изменения во второй составной части всякого способа производства – в производственных отношениях, и они, эти изменения в производственных отношениях, все-таки были связаны с уровнем развития производительных сил, взятых с их менее заметной стороны, со стороны их человеческой составляющей.

Простой количественный рост численности рабов, этих «говорящих орудий труда», привел к тому, что рабовладение задохнулось в самом себе, и по сравнению с этим фактором даже экономическая неэффективность рабства отчасти уходит на второй план.

Возникновение эллинистических государств ускорило развитие рабовладения во всем Восточном Средиземноморье. Непрерывные войны эллинистических царей, династов, греческих полисов и союзов сопровождались, особенно с конца III в. до н.э., массовым обращением людей в рабство. К концу II в. до н.э. завоевательные войны, которые велись римлянами почти 120 лет в бассейне Западного, а затем и Восточного Средиземноморья, сопровождались притоком в Италию огромных масс рабов, что в первую очередь привело к экономическому удушению и вытеснению из производства свободного производителя. Весь процесс разложения рабовладения имеет здесь двоякую форму. С одной стороны, на основе массового использования труда рабов происходит концентрация земли и образование крупных рабовладельческих поместий, что влечет за собой процесс обезземеления и пауперизации крестьянства, вообще вырождение, социальное падение низших и средних слоев свободного античного общества. Это, во-первых, чудовищно ослабляет империю,

Мы хотели было разразиться здесь тирадой об основе, опоре, фундаменте, а также залоге процветания современного западного общества, но… передумали.

Эти ребята знают чего бояться. Дрожат и трясутся над middle man’ом, как Кащей над иглой. А говорят, что не понимают истории, а говорят, что там нечего понимать, а говорят, что там разноцветные воздушные шары во дворце Людовика XIV, извращенец Калигула плюс подвески и подштанники королевы Англии.

…во-вторых, создает видимость только деградации рабовладельческой демократии. Но, с другой стороны, рабы становятся людьми. Происходит то, что в советском истмате называли «процессом разложения основных классов – рабов и рабовладельцев».

В этом определении основных классов как рабовладельцев и рабов есть некоторого рода неопределенность. Вернее, она есть только в отношении первого класса - с рабами все понятно. Что такое класс рабовладельцев? При желании можно увидеть в мелком и среднем гражданине античного общества, или, тем более, в римском свободном пролетарии, нечто отличное от рабовладельца, или в совокупности этих граждан нечто отличное от класса рабовладельцев. Т.е., вот сидит в своей огромной латифундии жирный барыга с плеткой-семихвосткой (капиталист с сигарой, верхушка ТN-корпораций) - это рабовладелец, а вот живет античный middle man-трудяга в скромном собственном домике, имеет одного-двух рабов-чуть-ли-не-просто-помощников, или даже ни одного раба (скромный держатель своего маленького (компьютерного, сосисочного) бизнеса в провинциальном американском, немецком, английском городке), - это не рабовладелец. Все общество держится на рабовладении. Скромный свободный трудяга-ремесленник может существовать, может жить и даже процветать только до тех пор, пока существует, живет и процветает то рабовладельческое государство, в котором он и является свободным трудягой-ремесленником. Рухнет это эксплуататорское рабовладельческое государство рухнет и он в своем чудесном, вполне приемлемом и даже гуманном качестве свободного не-эксплуататора. Рухнет все (как и произошло на самом деле). Поэтому, говоря просто, - тот, кто не раб, тот рабовладелец. Разложение класса рабовладельцев - это разложение, качественная трансформация всей свободной части античного общества.

Этот процесс шел двумя встречными потоками, которые результировались в предфеодальной системе колоната, где раб становился на один уровень с бывшим свободным. Это встречное движение, разложение класса рабов, и было огромным прогрессом, являвшимся одновременно и причиной, и следствием упадка Римской рабовладельческой империи.

Самая общая картина этого двухстороннего процесса такова. До II в. до н.э. в большей части Италии преобладали мелкие и средние хозяйства, существовавшие в основном за счет труда свободных производителей. По мере развития рабовладения в Риме эти хозяйства начинают вытесняться хозяйствами совершенно иного типа, основанными на массовом использовании рабского труда. Мелкие и средние крестьянские хозяйства издыхают, главным образом вследствие захвата земель крупными рабовладельцами, ну, и по тысячам самых разнообразных мелких причин. Обезземеленные крестьяне частично превращаются в арендаторов или поденщиков – в колонов. Вместе с ними, по тем же причинам, разоряется большая часть средних и мелких землевладельцев, составлявших значительную часть населения городов. Прямым результатом этого явления было ослабление военного могущества Рима. Рим утрачивал характер античного полиса, в котором подавляющее большинство граждан состояло из землевладельцев-воинов. Происходит, таким образом, упадок античных городов. Город, как коллектив свободных земледельцев и рабовладельцев, перестает быть основной опорой империи.

С конца III в. в большинстве провинций рабовладельческие виллы и города все более вытесняются огромными имениями, основанными, главным образом, на эксплуатации колонов и посаженных на землю рабов. Здесь развивается теперь ремесло, в котором заняты рабы (в латифундиях) и свободные работники (в селах). Значительная часть населения перемещается из городов в сельскую местность. Разорившиеся городские землевладельцы нередко становятся колонами в имениях крупных собственников. Территории большинства городов, особенно в западной части империи, в несколько раз уменьшаются.

Мы думаем, именно упадок городов во многом определяет ощущение некоего провала на протяжении тысячелетней европейской истории. Новый взлет европейской цивилизации, связанный с развитием производительных сил в конце средневековья и становлением капиталистического способа производства, приводит как раз к новому расцвету городской, буржуазной цивилизации, которая в сознании европейцев является неким мерилом цивилизованности и культурности вообще. Да, - города Западной империи захирели, но это отнюдь не свидетельствует о каком-то упадке цивилизации. Об упадке античного полиса, основанного на античном рабовладении, об упадке рабовладельческой государственности – да, но здесь было и начало новой, феодально-деревенской цивилизации, начало нового способа производства и, в его составе, новых производственных отношений, которые подготовили, как мы это видим в ретроспективе, почву для производственных отношений капиталистического способа производства, для появления свободного уже от личной зависимости классического капиталистического пролетария, без которого этот самый капитализм попросту немыслим.

Советский истмат, с этой стороны, есть не что иное, как экспликация всемирно-исторической линии прогрессирующего развития степени социальной эмансипации низших слоев, низших классов обществ различных исторических периодов. И здесь получается такая цепочка. Свободный член рода, все равны, нет низших классов, поскольку нет никаких классов (соответствующее отношение к собственности), – качественный скачок - раб, низший класс как полное ничто (соответствующее отношение к собственности), - лично зависимый феодальный крестьянин (соответствующее отношение к собственности) – полностью социально свободный пролетарий капиталистической формации (соответствующее отношение к собственности) – полностью свободный от любых видов социально-экономического отчуждения член человеческого рода, свободный человек (соответствующее отношение к «собственности»). Каждый шаг исторического развития всего человечества в данном ракурсе рассматривается как шаг на пути прогрессивного подъема низшего класса каждой данной формации. Отсюда вырастает ценнейший, как с точки зрения исторического познания, так и с гуманистической точки зрения, тезис марксизма, говорящий о том, что интересы низшего класса всегда, во все времена, совпадают с интересами всего человечества. Судьба человечества всегда есть судьба той его части, которой на данный исторический момент хуже всех. Единственно чего-то стоящим критерием оценки развития общества становится нижняя, а не верхняя или средняя, планка. Человечество или каждое конкретное общество всегда представлено своим низшим элементом, и если кто-то, здесь и сейчас, скажет «покажите мне человека», то в рабовладельческом обществе ему покажут раба, в классически-капиталистическом – чумазого пролетария, в современном обществе глобального капитализма – либо западного бомжа, либо сидящего на дереве негра, и скажут – вот человек, вот то человечество, которое мы имеем на данный момент.

Большая часть свободного населения становится арендаторами. В I веке н.э. преобладала еще денежная аренда, но она становилась все более неподъемной для мелких съемщиков. Задолженность их росла, землевладельцы часто продавали за долги инвентарь колонов, что окончательно лишало их возможности выбиться из нужды. Поэтому многие предпочитали переходить на натуральную и особенно на издольную аренду, обычно из 1/3 урожая, а это – прямая дорожка к феодализму. Далее. В I веке колоны были еще, по крайней мере формально, вполне равноправны с владельцами земли. Юристы конца II - начала III вв. считали уже, что колону не принадлежит даже его собственный инвентарь, если большую часть его он получил от землевладельца, и этот, бывший свободный, бедолага попадает под действие господствовавших при рабовладельческом строе норм, ставивших каждого работника, лишенного средств производства, на один уровень с рабом. Постепенно в таком положении оказываются все большие массы свободного населения. Различные взаимные претензии и споры колонов разбирал не суд, а землевладелец. Почти феодализм. Варвары, грызущие со все большей настырностью и успехом, империю со всех сторон не при делах, не имеют никакого отношения к этим, появляющимся в обществе феодальным симптомам.

Встречный процесс, разложение класса рабов имел примерно такой вид. Система массового применения труда рабов, особенно в крупных хозяйствах, становилась все более невыгодной и опасной. Поэтому началось дробление крупных имений на мелкие участки и передача их в аренду либо свободным, либо рабам. Кроме этого, если верить советским историкам, в хозяйствах средних землевладельцев во второй половине I – II вв. делались попытки найти более выгодные, экономически более эффективные способы эксплуатации рабов. Рабам стали давать свободу. Если для бывшего свободного производителя наступают времена «светопреставления», то для рабов наступает чуть ли не царство божие. В крупных имениях отпущенникам даются земельные наделы, которые они были обязаны возделывать. Часть своего времени они должны были работать на своего бывшего владельца. Усилилась также и практика сдачи рабов внаем, причем рабам предоставлялась часть заработанной ими платы. Все чаще практиковался так называемый «вывод на пекулий». Пекулием называлась часть имущества господина, которую он передавал в пользование рабу с тем, чтобы раб часть дохода, полученного от эксплуатации этого имущества, оставлял себе, а часть отдавал господину. В пекулий могли входить земля, мастерская, лавка, рабы. Вначале пекулий всецело определялся доброй волей хозяина, который мог его увеличить, уменьшить или вовсе отобрать. Но так как контрагенты раба, выведенного на пекулий нуждались в обеспечении своих интересов, пекулий постепенно стал неотъемлемой принадлежностью раба.

Мы предлагаем по достоинству оценить эти перемены. Огромные массы людей перестают быть неодушевленными предметами труда. Это не только гигантский гуманитарный шаг вперед, по сравнению с которым все беды античных middle men’ов выглядят просто смехотворными мелочами жизни, но и реальный шаг вперед в развитии производительных сил. Можно сказать, что только сейчас, после того как огромные массы рабов постепенно перестают быть мотыгами, говорящими ослами и лошадьми, которым нет никакого дела до того, зачем, для кого и как они пашут, впервые и появляется человеческая составляющая производительных сил постнеолитического общества, позже раскрывшаяся в полном объеме при капиталистическом способе производства. Трудящийся раб и трудящийся вольноотпущенник, и, далее, крепостной – это, по многим параметрам, две вещи огромной разницы, и, учитывая то, что подобные перемены происходили в той или иной мере и в той или иной форме по всей, охваченной рабовладением поверхности планеты, можно сказать, что это было первое событие по-настоящему всемирно-исторического значения после грандиозных событий, связанных со становлением частной собственности. Именно поэтому марксистко-советские дурачки и выделяли этот переход к феодализму, и далее, феодальный этап нашей исторической жизни в целом, как крайне существенный исторический период, последовавший за падением рабовладения, выделяли, указывая на очевидное.

Варвары. Племена, поставившие, в конце концов, Рим, потерявшую свое качество, бывшую рабовладельческую и бывшую империю, на колени, сделали то, что всегда делают более отсталые общества при соприкосновении (в любой форме) с обществами более развитыми – они переняли практически весь жизненный уклад покоренной Западной империи. А этим жизненным укладом к тому времени был почти-феодализм. Здесь ничего не потерялось и ни чего не откатилось назад. Как раз наоборот, микс, - естественно, растянувшийся во времени, растянувшийся в историческом становлении, микс, - позднеримского почти-феодализма с разлагающимся патриархально-родовым строем варварских племен, в конце концов и дал настоящий, обретший свое окончательное качество европейский феодализм.

Как видно, Северная Европа в силу своего запоздалого развития проскочила через то, через что прошли почти вся Азия (исключения, эквивалентные Северной Европе - корейцы, монголы, ряд тюркских племенных объединений), Северная Африка и Южная Европа – через рабовладение.

Сразу приходит на ум проблема необходимости-ненеобходимости прохождения каждого отдельного общества через последовательный ряд формаций и т.п. Само собой, нет такой дурацкой необходимости. Более того, чем сильнее планетарный формационный разнос, тем более изумительные и исторически мгновенные скачки будут совершать самые разные общества. Наша новая и новейшая история дает тому немало примеров, что, кстати, создает сильнейшую видимость несостоятельности марксизма в его общеисторической теории, видимость формационного хаоса, отсутствия неких «линий» и т.п.

Возможно, в будущем, в возможном будущем, мы увидим самый грандиозный, и последний, скачок - от первобытнообщинного строя к посткапиталистическому, реально посткапиталистическому, обществу. Мы сами будем его авторами, сняв последнего негра с дерева, или вытащив последнего бушмена из его австралийской пустыни.

При всем различии путей, какими те или иные народы переходили к феодализму, при всех особенностях процесса складывания феодального общества, зависевших от конкретно-исторических условий, основное содержание этого процесса было одним и тем же. Во-первых, там, где плясали от патриархально-родового строя, разлагалась свободная сельская община. Общинная собственность на землю и выделившаяся из общины индивидуальная крестьянская собственность переходили в руки феодализирующегося светского и духовного бычья. То же самое происходило с различными видами рабовладельческой земельной собственности. Создавалось крупное феодальное землевладение, возникала феодальная собственность на землю. Во-вторых, свободные крестьяне-общинники, а также несвободные земледельцы – рабы и колоны, сохранившиеся от рабовладельческого общества (там, где оно имелось), превращались в феодально зависимых крестьян и устанавливались различные формы их зависимости от феодалов.

Наиболее быстрое разложение и полное подчинение дофеодальных укладов феодальным производственным отношениям имело место в западноевропейских странах, особенно в Италии и Франции. В феодальных обществах Передней и Средней Азии, Северной Африки и Индии рабовладение сохранялось в течение длительного времени и при феодализме, по крайней мере в раннефеодальный период. Длительное сохранение рабовладения в различных формах характерно и для феодального общества Византии. Тем не менее справедливо следующее. Время между III и VII веками можно рассматривать как один из важнейших хронологических рубежей в смешной и гипотетической всемирной истории, как начало феодальной эпохи во всемирно-историческом масштабе, как начало средневековья, которое, надо полагать, к великому огорчению, а может и радости, а скорее всего к великому равнодушию гипотетических медиевистов гипотетического будущего, скоро также станет гипотетическим.


Что представлял из себя феодальный способ производства, каким образом существовало человечество на протяжении тысячи лет? А вот таким. Определяющее значение в производственных отношениях феодального способа производства имела собственность феодалов на землю, обусловливающая положение людей в процессе общественного производства, классовую структуру общества и форму распределения продуктов труда. Формы феодальной собственности на землю зависели от конкретно-исторических условий их развития. В Западной Европе долгое время существовало условное землевладение – владение землей (аллоды) при условии несения военной службы в пользу более крупного феодала, предоставлявшему надел всякой феодальной мелочи. С развитием европейского феодализма условное владение превращается в наследственное (феод, лен). Соответствующие формы феодального землевладения существовали и на Востоке. В странах Арабского халифата – в Иране, Ираке, Средней Азии и др. – формой феодального землевладения, соответствующей аллоду, являлся «мульк». Бенефицию и феоду (лену) здесь соответствовали «икта», на разных стадиях ее развития, а позднее «союргал». В Китае аллоду в общем соответствовал «чжуан-тянь», в Японии – «сёэн», в России – вотчина.

Наряду с собственностью феодалов существовала мелкая единоличная собственность непосредственных производителей – крестьян и ремесленников. Крестьяне в отличие от рабов имели в собственности средства производства – орудия труда, скотину, хозяйственные постройки и пр. – и вели на надельной земле мелкое самостоятельное хозяйство.

Эксплуатация крестьянского труда основывалась все на том же внеэкономическом принуждении, но, пользуясь землей феодала, крестьянин, опять же, в отличие от раба, попадает и в экономическую зависимость от хозяина земли. Крестьянин прикреплен к земле, т.е. лично зависим от феодала, но этот последний в отличие от рабовладельца не являлся полным собственником крестьянина.

Таким образом, основными классами эксплуататорского феодального общества являлись феодалы и зависимые крестьяне. Формой осуществления феодальной эксплуатации являлась феодальная земельная рента, являвшаяся формой реализации собственности феодала на землю и неполной собственности на крепостного крестьянина. Феодальная рента представляла собой совокупность различных трудовых повинностей, натуральных поставок и денежных платежей, и на разных этапах развития феодального способа производства принимала формы отработочной, натуральной, и в конце концов, ближе к предкапиталистическому состоянию Европы, денежной ренты.

Так и жили.


Остался третий, последний из реально имевших место в истории, переход - переход к капиталистическому способу производства и капиталистической формации.

Производительная мощь Европы, начавшая интенсивно нарастать к концу средних веков,

Непосредственно домануфактурный и отчасти мануфактурный периоды развития производительных сил, «распаковка» замкнутых феодальных хозяйств, снова отделение ремесла от сельского хозяйства, преобладание денежной ренты, снова рост городов и их значения в жизни Европы, снова становление рынка, становление обширных, мелких и крупных, рыночных отношений, освобождение крестьянских масс, т.е. становление класса классических каппролетариев, т.е. окончательный уход с исторической сцены эксплуатации, основанной на внеэкономическом принуждении и т.д.

Отсутствие внеэкономического принуждения, в сущности, и есть либеральная свобода. Здесь никто никого ни к чему не обязывает и не принуждает. Здесь эту позорную функцию выполняет предельно отчужденная от человека капиталистическая экономика. Первая точка внеэкономического принуждения, рабство, и его крайняя точка – полное отсутствие внеэкономического принуждения, т.е. «либерализм», каппроизводство, как таковое, результируются в одном и том же – если ты не желаешь работать на хозяина, т.е. либо на рабовладельца, либо на «экономику», ты умираешь. Или от руки рабовладельца или от руки «экономики».

…в конце концов вылилась в глобальнейший всемирно-исторический феномен – в фабрично-заводское раннекапиталистическое производство вместе со всей, сопутствующей ему, политически-правовой ерундой. Без всяких натяжек можно сказать, что со времен неолита это был первый серьезный скачок в развитии производительных сил, глубинная значимость которого, в известной степени, куда выше, чем даже значимость последовавшей примерно через два столетия научно-технической революции второй половины ХХ века. Сама эта революция произошла, оставалась и остается в рамках капиталистической индустрии и, несмотря на весь свой потрясающий эффект, представляет собой скорее хлопок в общем взрыве развивающегося капиталистического производства.

Все подробности перехода к капиталистическому способу производства и капиталистической формации в целом, лишены каких-то особых нюансов и полностью, безоговорочно, как эталонный образец, вписываются в марксистские исторические схемы. Поэтому нам здесь просто остается отослать вас, дорогие друзья, к работам марксистских классиков и советских историков, с пожеланием вам всяческой душевной простоты и отдаления себя от мудрствований лукавых при внимании сим простейшим и глубочайшим вещам, с пожеланием помнить о том, что в кривом глазу и прямое криво, а также с самым общим пожеланием всяческих метафизических удач, рефлексивных прорывов и пр.


Материальное производство есть основание нашего существования, существования человечества в объективном мире. Материальное производство в своем развитии, развитие материального производства есть основание нашей истории. На этом простейшем, очевиднейшем в этой своей простоте и простом в своей очевидности постулате марксизм, а затем советская историческая наука, выстраивают стройную, красивую, цельную, рациональную картину нашего единого исторического движения. Марксистское понимание и видение истории ценно хотя бы тем, что взамен его у нас ничего нет. Т.е. у нас реально нет равноценной замены тому, что дал здесь марксизм, точно так же, как у нас нет равноценной замены подлинно научной и далекой от всякого идеализма метафизике Гегеля или красивейшей физике Эйнштейна. Говоря громко и пафосно, - никогда нельзя придумать ничего, что было бы красивей, глубже и ценней истины. Ее нечем заменить, даже если мы очень сильно этого хотим.

Но закрыть на нее глаза можно. Тем более, если это глаза других людей, тех, которых ты хочешь лишить их собственной истории. Фуко правильно сказал о том, что знание – это привилегия власти. Необходимо отбирать у нее эту привилегию, иначе будет плохо всем.

Всемирная история. Ч. 1

Всемирная история. Ч. 2