Всемирная история. Часть 2.


Ренессанс изменил наше отношение к миру, к нечеловеческому. Пассивность христианского мировоззрения была сломлена.

В движении философской мысли это выразилось в форме скатывания и развития европейской философии от одностороннего объективизма (христианский объективный идеализм, чисто идеальная универсальная оборона и реально пассивное поведение в мире) к такому же одностороннем субъективизму, достигшему своей высшей точки у Канта и Фихте. Результатом развития посткантовской философской рефлексии стало сведение, стыковка одного и другого. И это сведение по необходимости должно было стать диалектикой. Каким же еще образом можно свести воедино, в нечто реально, не механистически, не эклектически, цельное, два противоположных взгляда на мир, плюс и минус, белое и черное? В метафизике это было сделано Гегелем (классическая классификация Гегеля как объективного идеалиста не совсем верна; он – диалектик и по определению не может быть исключительно объективным идеалистом, т.е. субъективного в его философии ровно столько же, сколько и объективного), в нашем отношении к миру – марксизмом (положение, принятие объективности мира наряду с активным, «субъективным», отношением к нему).

Суперсубъективизм постмодерна – инерция этого, начавшегося с эпохи Возрождения, движения к субъективации мировоззрения, перезрелый и большей частью гнилой плод того, что вначале было по-настоящему сто́ящим делом. Делом, которое за двести лет до постмодерна принесло свои истинные плоды. Но… Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю и знать не желаю. Наше дело иное. Большое. Почетное. Видео и стерео в свободной продаже плюс еще хрен знает что. Запускай «деконструкцию» и покупай домашний кинотеатр на два цента дешевле.

Допокупаетесь, ребята. Всему есть свое время. Всему, даже замечательной жажде «видео и стерео». Будет вам и «видео» и «стерео», но будет только в том случае, если вы перестанете выдвигать эту дешевку во главу угла. Все это вчерашний день, все это должно стать вчерашним днем, иначе у нас не будет дня завтрашнего. А без завтрашнего дня не будет ни «видео», ни «стерео». Не будет ничего.

Европе, наконец, надоело кормиться христианскими обещаниями и заветами, надоело жить ожиданиями и иллюзиями свободы, и основная линия ее нового взгляда на мир – это утверждение активного отношения к нему, установка на интенсивную войну с ним. В Новое, бэконовское, время, вместе с подъемом нашей, теперь уже настоящей, науки, все эти милитаристские в отношении мира умонастроения достигают своего апогея. Все это основывалось на становлении на планете (великие географические открытия) капиталистического способа производства. Мы почувствовали свою силу и мы стали хотеть реальной свободы.

Однако, наряду с этим, становящийся капитализм был вынужден рефлексировать и над своим собственным социальным бытием, тем более, что феодальные монархии не сильно стремились к уходу с исторической сцены. Ко временам Просвещения рефлексия над нашим социальным бытием стала существенно затенять собой универсальную рефлексию. Именно потому, что к этому времени она была еще совсем не развита. Исторический опыт античных государств был слишком мал. Универсальные же желания претворялись в жизнь в буднях нового способа производства и поэтому на повестку дня, в первую очередь, выдвинулись проблемы оформления и укрепления надстроечной части капитализма. Разговоры о политически-правовой дребедени выдвигаются на первый план и, соответственно, с этим, получает почву для своего развития взгляд на историю в целом как на развитие форм правления, движение к «лучшему государственному устройству», политическим свободам и пр. Капиталистическая индустрия, в самом широком смысле этого слова, продолжает работать.

Только после Гегеля Маркс и Энгельс, марксизм, снова акцентированно вспоминает об универсальной стороне нашего существования. Однако теперь перед этими людьми лежит опыт рефлексии, или попыток рефлексии, над историей, теперь есть сама проблема истории в том виде, в каком она оформилась к тому времени. И они, эти люди, делают, - можно было бы сказать «гениальную», но здесь просто «естественное», - естественную вещь. Они стыкуют нашу универсальную и социально-историческую рефлексию, наше «бытие в бытии» и «бытие в себе». Причем стыкуют, беря за основу, или, лучше, за основание, именно универсальную сторону нашего существования. Стыкуют, показывая и говоря об очевидном, - о том, что именно она, универсальная сторона нашего существования, тождественная нашему просто существованию, является определяющей собой все остальные стороны нашей жизни. То, как мы существуем универсально, как мы существуем вообще, определяет то, как мы существуем социально-политически. Первое, просто существование, существование в мире нечеловеческого – базис, второе, социально-политическое существование, существование «среди самих себя» - надстройка.

Но простое, исходное, универсальное существование в мире для нас – это производство, это наш труд. Только благодаря последнему человечество как человечество, человечество в своем качестве, существует в этом мире. Существование человека невозможно без производства, причем невозможно по крайней мере в двух смыслах. Производство – это во-первых, первое и последнее из того, что соединяет нас с бытием, альфа и омега всего нашего реального существования, нашего существования в действительности, и, во-вторых, это то, что делает из нас людей, то, что придает нашему биологическому виду человеческое качество. Можно отобрать у нас производство и мы можем не умереть, но то, что останется после этого от нас, либо соскользнет в животное состояние, либо снова возродит производство. Однако, даже в животном состоянии, с элиминированным человеческим производством, эти бывшие мы, если они хотят жить, конечно, будут продолжать заниматься «производством». Тем «производством», которое присуще любому биологическому виду, и, далее, – всему живому вообще. Наше, человеческое производство, наш труд, - это всего лишь специфический, путь крайне специфический, переходящий в иное качество, но все же вид куда более общего феномена биологического производства и воспроизводства вообще.

Биологическая система под названием, допустим, «волк», обеспечивает свое существование рысканием по лесу, охотой. Обладающая разумом, повышенной до нового качества способностью к рефлекции и рефлексии, система «человек», - иногда приходится в таком тоне говорить о нас самих, - обеспечивает свое существование своим производством, своим трудом. Рыскание по лесу (охота) и производство (труд) здесь – однопорядковые вещи. Это тоже самое. Охота – это труд волка, это его производство, и это не аллегория. Производство для существа в качестве волка – это рыскание по лесу. Рыскание по лесу (летание птиц в поиске насекомых, ползание насекомых в поиске своей жратвы), поддержание своего просто существования и есть производство для биологических, живых систем. Рыскание по лесу для разумного существа – это производств», которое мы и называем производством, в самом сложном, загаженном, очеловеченном смысле этого слова. Если охота – это труд и производство волка, то труд и производство человека – это его, человека, охота. Смысл всех этих понятий один и тот же – это существование, обеспечение этого существования в объективном мире, в мире не субъективного. Для волка – в мире неволчьего, в мире, находящемся по ту сторону каждого отдельного волка и всех волков вообще, для нас – в мире нечеловеческого. Охота, производство, труд, существование и поддержание этого существования – это одно и то же. Здесь мало сказать о том, что для того, чтобы жить, мы должны рыскать по лесу, т.е. производить, т.е. трудиться. Здесь, - мы еще раз говорим здесь, а то подумают, что наша жизнь сводится только производственной деятельности, - здесь жизнь, просто существование = производству и воспроизводству своего производства, т.е. своего снова существования.

Нужно, если это еще кому-то нужно, понять простейшее. Слово, понятие производства в марксизме не является экономической категорией. Марксизм, с этой фундаментальнейшей стороны, вообще имеет к «экономике» десятое, а к экономике в ее конкретно капиталистическом и самом распространенном смысле тридесятое, отношение. В этом философском смысле производство есть онтологическая, или, если угодно, опять же, рискуя быть неправильно понятыми, метафизическая категория, ровно в такой же мере, в какой таковыми являются понятия бытия, существования, жизни. Живому свойственно жить, и человек производит потому, что является не только разумной, но и живой системой. Поэтому производство, индустрия, в самом своем корне завязано на то, что мы называем фоновой зависимостью, на то, что сегодня стало таковой. Это элементарное жрать и не умирать от холода. Чистые корни индустрии – биология и далее – бытие, как таковое.

Именно в этом простейшем и глубочайшем смысле, причем с упором именно на генезис, первоначальное становление отношений между базисом и надстройкой в их исходной простоте, наше производство, наша производственная деятельность, наш труд, является основанием всего остального, в том числе и диалектики отношений между производством и нашей надстроечной жизнью.

Мы сейчас объясним, почему мы пользуемся гегелевской категорией «основания», почему мы говорим «основанием», а не «основой». Когда говорят о диалектике, о диалектическом равноправии в отношениях между базисом и надстройкой имеет место следующая вещь. Никогда и ни у кого нет этого равноправия в чистом виде. Всегда под дружной диалектикой отношений между базисом и надстройкой «подмысливается» либо все-таки-приоритет первого, либо все-таки-приоритет второго. Советские философы открыто признавали и указывали на эту невозможность рассматривать эти отношения как полностью равноправные, и, принимая их диалектику, они всегда настаивали на том, что она имеет место при все-таки-доминировании ее базисной составляющей. Те из буржуазных философов, которые пытались возюкаться с диалектикой в этой области, всегда пытались протащить именно вариант полного равноправия, и делали это именно потому, что это полное равноправие попросту невозможно, и если мы молчим о том, что эта диалектика основывается на все-таки-доминировании базиса, то мы так же молча, подземно, орем о том, что она основывается на все-таки-доминировании надстройки.

Противоположности, два крайних полюса и их диалектика, никогда не зависают в пустоте. Любая бинарная связка имеет свое основание, то, в чем укоренена диалектика ее полюсов. В любых конкретно-исторических отношениях между базисом и надстройкой присутствует то, что не принадлежит им самим, взятым в их конкретном качестве. Их диалектика уходит в более глубинный пласт, она имеет свое основание, и этим основанием, субисторическим, онтологическим основанием, является производство как жизнь, как залог простого существования, - неважно, осмысленного или неосмысленного, т.е. здесь уже не существует проблемы надстройки,

(Мы не знаем, как можно без смеха слушать, например, Вебера, пытающегося «доказать вопреки Марксу, что материальный способ производства – не «базис», а, наоборот, «надстройка», имеющая корни в религии и культуре» (Фукуяма). Здесь дело касается таких вещей, при рассмотрении которых религия и культура не маячат даже на горизонте).

Нам всегда приходится выбирать, что является этим глубинным основанием - онтологический базис или некая онтологическая надстройка, и здесь мы возвращаемся к глобальнейшему вопросу всей философии вообще – вопросу о пресловутейшей «первичности - вторичности» материи и сознания. Именно поэтому исторический материализм как социологическая теория имеет за своей спиной, выступает вслед за, собственно, философским диалектическим материализмом; именно поэтому он материализм. Именно поэтому любая социология, любая историософия имеет за собой определенную философскую онтологию, метафизику, вне зависимости от того, признает она это или нет. Если мы говорим о том, что основанием диалектических отношений между базисом и надстройкой является базис, в его более глубинном аспекте, то мы классические материалисты. Если мы говорим обратное, то мы классические идеалисты. Либо то, либо это - третьего не дано.

Но сказать о том, что производство является основанием жизни человечества – это значит не сказать практически ничего, или что-то вроде того, что сказать о том, что солнце греет, а трава растет. Необходимо еще и «объяснить» историю на основе этого очевидного факта производства, необходимо еще найти и вскрыть механизмы работы истории, необходимо показать то, что производство является основанием нашего исторического движения, основанием всех наших социальных выкрутасов и дерганий в их исторической процессуальности.

Феномен производства разлагается марксизмом на составные части. Здесь мы имеем, во-первых, средства (орудия) труда и предметы труда, составляющие в совокупности средства производства, и, во-вторых, собственно, производящих, трудящихся, существующих и пытающихся существовать далее, выживающих в объективных, материальных, нечеловеческих, равнодушных к человеку условиях, людей. Все это вместе называется в марксизме производительными силами общества. Это одна сторона общественного производства. Второй его стороной выступают производственные отношения, основной, решающей частью которых являются отношения собственности, отношения между людьми по поводу средств производства, т.е. средств выживания, средств борьбы с миром, средств достижения универсальной свободы.

Кроме этого, сюда, в производственные отношения, входят отношения обмена деятельностью, разделение труда и отношения распределения произведенных продуктов. Итого по производственным отношениям: совокупность отношений, складывающихся между людьми в непосредственном производстве, распределении, обмене и потреблении материальных благ, составляет производственные отношения, которые и придают производству определенную общественную форму.

Теперь стараемся на секунду выкинуть стерео-видео из головы, вынуть стиморол из пасти и вселенски внять нижеследующему. Производительные силы, - мотыги, кирки, лопаты, ветряные мельницы, паровые машины, станки, автоматизированные линии, компьютеры, плюс соответствующего уровня «обслуживающий персонал»,

От рабов, ничем не отличавшихся, по Аристотелю, от, собственно, орудий труда, но оказавшихся способными породить Спартака, до наших идиотов-«менеджеров», не способных абсолютно ни к чему. Не способных, естественно, с человеческой точки зрения, а не с точки зрения позднекапиталистического способа производства.

… - и производственные отношения, - отношения собственности, (само)организация производства при данных производительных силах, его, производства, внутринациональные, межнациональные, региональные, планетарные, в конце концов, разделение и распределение, уровень разделения и отдаленности друг от друга управленческого и исполнительного труда, уровень специализации и дифференцированности трудовой деятельности и пр., и пр., - взятые в их единстве, составляют способ производства.

В каждое историческое «сейчас» существуют, во-первых, определенная совокупность производительных сил, во-вторых, соответствующая им совокупность производственных отношений, или, собственно, экономический строй общества, и только в-третьих, определяемая этим строем политическая, правовая, идеологическая надстройка. Эти три элемента образуют, о, смех и ужас, общественно-экономическую формацию.

Остановимся на этом. Способ производства - одно из важнейших марксистских понятий. Это, так мелко и утилитаристски пошло звучащее, словосочетание достигает такой глубины, какая и не снилась нашим рассуждателям о вечном, божественном, постинформационном и хроноквантовом. И здесь, в этом «способе производства» меньше всего убогого и одностороннего «чисто социального» и еще более убогого и еще более одностороннего «чисто экономического». Каждый конкретный раз - это способ существования, способ бытия разумных существ, населяющих эту планету, существ, которые пытаются жить и выжить в тех универсальных безднах, в которых они нашли себя; существ, пытающихся сохранить в этом безумии феномен себя, вместе со своими маленькими любовями, интересами и всем остальным духовным, которое и заставляет этих разумных существ, нас с вами, друзья мои, вести безумную войну с этим безумным миром. Причем войну уже не просто за выживание, а войну за свою собственную свободу, за невозможную в этом мире вещь – за свое собственное свободное существование. Да, составляющие всех этих тактик борьбы с миром, - будь то деревянная мотыга, компьютерные сети, двух- или трехпольная система распашки земли, превращение в рабов военнопленных или выпивание крови из тщедушного «третьего» населения планеты, - обыденны, просты и даже отвратительны, но свойства этого мира, увы, таковы, что великое здесь никогда не соседствует с «великим», а духовное с «духовным». Великое почти всегда приходится искать в канализационных люках, а бродя среди остаточного величия всех эпох Цезарей и Людовиков XIV, римских прав и египетских бесправий, никогда не найдешь ничего, кроме, в лучшем случае всего лишь забавной получеловеческой-полуживотной помойки из неких призрачных величий и далеко не призрачных унижений и всемирно-исторических обид. Способ производства, способ, тактика войны с миром за свою собственную свободу – вот то, что во все времена стояло выше любой социальной и тем более какой-то там политической гамазни. Походы и подвиги Македонского, взятые в качестве «походов и подвигов Македонского» – это кукольные шашни по сравнению со сложившимися к тому времени в эллинистическом мире способом производства, и они, эти походы, годились бы на роль вечерних сказок для обитателей постиндустриального и поствсякого мира, если бы не их с-самого-начала-вписанность во всякие там эллинистические «рабский труд, мотыги и латифундии», и, уже в обратном движении, в судьбу этого труда, этих мотыг и латифундий, а, следовательно, и в судьбу всего, докатившегося до постмодерна и освиневшего от своих собственных достижений, человечества.

Марксизм выделяет следующие общественно-экономические формации: первобытнообщинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и, забегая в исторический «перед», показавшийся русским, да и самому Марксу, историческим «здесь и сейчас», коммунистическую, включающую в себя две фазы – социализм и коммунизм. К великому огорчению натасканных, профессиональных и инстинктивных, борцов с «идеями коммунизма», мы просто выбросим за борт эту, по-видимости главную, составную часть марксизма – рассуждения о социализме и коммунизме. Ковыряться в провалах коммунистической теории - занятие дельное, но сегодня – неблагодарное. Мы просим, по крайней мере на время, забыть о «коммунистической» части коммунистической идеологии, или о «коммунистической» части исторического материализма. Тем более, что ее, этой «коммунистической части», в ее сложившемся, и постоянно поддерживаемом, стереотипном виде, по большому счету, там нет и в помине. Нет в коммунизме «коммунизма», ребята. Это трудно понять, но мы должны это понять. Придется отказаться от этого сладкого занятия – рвать на куски какой-то там «коммунизм». Кто же иной, кроме самых заядлых антикоммунистов с такой нежностью и заботой лелеет этого ребеночка. Но там, в этом заботливо свернутом сверточке, нет ничего, кроме полена их собственных фантазий, кроме, так сказать, полена жажды своей собственной очевидной правоты. Когда мы смотрим на то, что лежит у них на руках, мы сами становимся лютыми антикоммунистами. Но это же их ребеночек.

Ну, и еще раз: под общественно-экономической формацией понимается общество, находящееся на определенной ступени…

Неосторожны в словах, эти советские историки-марксисты. Этакие неотесанные, угловатые, прямоугольные, определенные, чуть ли не заданные (Марксом? советской историософией? всемирно-историческим духом?), ступени. Есть маленькая доля маленькой и смешной правды в обвинениях советского истмата в жуткой линейности и телеологичности. Но, увы, эта столь желаемая линейность присутствует исключительно в подобных ломовых фразах и наукоисторических и историконаукских лозунгах. В любой более или менее серьезной советской исторической работе вы и в помине не найдете линейности, никаких реально дубовых «ступеней». Как и принципиальной нелинейности, неких принципиальных «неступеней». Увы. Там сплошь и рядом вполне здоровая диалектика той и другой. А сама возможность дубового фразометания есть не что иное, как, по большому счету несущественные, издержки марксистской исторической методологии, заданной в марксовом «Капитале», а именно – логического рассмотрения истории «задом наперед», от сложного и исторически более позднего к простому, к раннему, к истокам. Эта марксистская методология на поверхности создает иллюзию исторической телеологии. Она по видимости делает из Маркса фокусника, который вытягивает за уши капитализм и, следовательно, коммунизм, чуть ли не из времен генерации белковых молекул. Уже потом советские студентики-будущие-историки, которым был до лампочки и Маркс, и истмат, и история, реально стали видеть марксизм в этой телеологической, неизбежнеческой, ступенческой, да попросту фокуснической проекции. Они сами стали фокусниками. Да и срочная потребность «несения истмата в массы» в свое время требовала предельно упрощенной фразеологии. Как быстро научить мужика, пролетария, понимать историю, как представить историческое движение как можно более наглядно и доступнее? – Именно через телеологию и линейность. Потом можно объяснить людям, что все не так уж и просто. И объясняли, пытались объяснить, но было уже поздно. Да и не нужно.

Зато это нужно делать сейчас, когда любой болван на этой планете чувствует себя мудрецом, давно выросшим из линейных и телеологических представлений об истории.

…исторического развития, характеризующееся определенным уровнем развития производительных сил, совокупностью производственных отношений и «возвышающейся» над ними надстройкой в виде определенных «учреждений и идей».

Просуществовавшая сотни тысяч лет первобытнообщинная формация это: 1) крайне низкий уровень развития производительных сил (в основном орудия охоты); 2) в соответствии с этим – производство как простое продолжение биологического «производства», охота и (со-)побирательство; 3) общинная собственность на средства производства; грубо говоря, все эти дубины и копья, примитивные иглы для сшивания шкур, горшки и пр. – ничьи, принадлежат общине; никто не может выделиться из общины и унести с собой свое копье и свою дубину; не может, потому что это – верная смерть в объективном мире, во «тьме внешней», как позже отрефлекснули все эти дела христиане; либо единство, либо смерть – другого выбора нет; 4) уравнительное распределение материальных благ по той простой причине, что здесь не может быть «больше - меньше»; больше для одних означает смерть для других, а смерть этих других через три дня означает смерть для тех, кому сегодня больше - такова сплачивающая сила предельной «нищеты» (отсутствие пресловутого излишка); 5) разделение труда в лучшем случае по возрастному и половому признаку, а, в общем, по необходимости все делают все, все могут делать все, поскольку сфера этого «всего» чрезвычайно примитивна и мала; 6) надстроечная деятельность направлена в основном на примитивную универсальную рефлексию и на поддержание сплоченности общины (= жизнь) (становление морали). Насчет становления морали рискнем заметить, что в этот период складывалась фундаментальная, глубиннейшая общечеловеческая мораль, наше «духовное» на все времена. В этой примитивной, растянувшейся на многие тысячелетия точке генезиса первоначально были неразрывно соединены воедино две фундаментальные и единственные составляющие части нашей духовности - единство человека с человеком и противостояние миру. Там, в условиях практически нулевой свободы, одно было немыслимо без другого. Либо единство, борьба с миром и жизнь, либо аморальность и смерть. «Грех», «отпадение» наказывается смертью. Христиане попадают в точку. Мы сегодня находимся в такой же ситуации, только ставки несколько иные.

Теперь насчет всемирно-историчности этого первобытнообщинного периода нашей истории. В условиях конечности истории человеческого рода как такового, конечности, основывающейся на том, что здесь, в этом мире, все имеет свое начало – и человек, и биологическая природа, и планета в целом, - в этих условиях любое начало по определению будет всемирно-историческим – точкой отсчета, «ниже» которой, для данного качества, для определенного феномена, взятого именно в своем качестве, нет ничего. В независимости от того, имел ли место моногенетический или полигенетический варианты антропогенеза, на этой планете случилась, поимела свое начало, по определению всемирно-историческая вещь, то, чего на ней не случалось ранее – из животного мира вырвалось разумное существо. Проблема перебрасывается на рабовладельческий строй. Был ли он всемирно-историческим явлением или так, детскими шутками истории в стиле арабесок, как говорит Гегель.

Прежде чем сказать о рабовладельческой общественно-экономической формации, надо вспомнить о до сих пор не упомянутой грандиозной составляющей исторического материализма. Кроме констатации факта обусловленности всех проявлений исторической жизни человечества производством и вычленения на этой основе (способы производства) различающихся некими существенными признаками исторических участков, есть еще и проблема перехода от одного большого участка к другому. Собственно, только это и есть «объяснение истории», а не простое ее описание, основанное на одной, пусть и фундаментальной ее стороне. Только это и есть единственно по-настоящему стоящее здесь - раскрытие внутренней сущности исторического движения.

За основание движения всей всемирно-исторической машины в марксизме берется прогрессирующее развитие производительных сил. Вечный каменный топор, вечная мотыга, вечные ветряные мельницы и паровые машины, вечные «высокие технологии» в убогих рамках псевдопостиндустрии, остановка движения к универсальной свободе – вот конец истории, а не некие косоротые «либеральные» или «социалистические» общества и прочая социальная шелуха. История есть, история существует только до тех пор, пока мы идем от каменного топора к мотыге, от ветряной мельницы к паровой машине и автоматизированным линиям, от «высоких технологий» в допотопном корыте «экономики» – к высочайшим технологиям в рамках подлинной постиндустрии, подлинной социальности, к тем технологиям, с помощью которых мы возьмем большой космос и жизнь.

Сегодняшняя планка очень высока, и это видно хотя бы по тому, что мы начинаем говорить о том, что дальше идти невозможно, что дальше идти попросту некуда, но мы должны взять ее, иначе – деградация и смерть. Мы никогда не стояли на месте. Даже тогда, когда стояли на месте тысячелетиями. Стояние на месте – это смерть человека как человека, это потеря нами своего определяющего, сущностного качества. Именно поэтому многие говорят, что историчность является неотъемлемой чертой человека, нашей с вами чертой. Посмотрите, что делает постмодерн. И сегодня у нас нет лишних тысячелетий для подготовки к очередному рывку. Если будет сон, то это будет наш последний сон, за которым не будет нового пробуждения, не будет нового «все сначала». Мы уникальны, и у нас есть только один шанс. Дальше – или живые, пошедшие вперед мы, или снова темно. Вот тогда и будет «бог умер», только не будет того Ницше, который зафиксирует этот факт. Там, где «умирает бог» остается только пустота. Христиане вам расскажут.

Переход к рабовладельческому способу производства и вообще переходы между общественно-экономическими формациями. Классическое марксистское: «производство развивается беспрепятственно лишь до тех пор, пока производственные отношения данной формации соответствуют ее производительным силам. Такое соответствие существует не всегда. Производственные отношения имеют тенденцию отставать от непрерывно развивающихся производительных сил. Сначала изменяются производительные силы, тогда как производственные отношения еще остаются прежними. Это ведет в конечном счете к тому, что нарушается соответствие производственных отношений производительным силам, и тогда старые производственные отношения приходят в противоречие с развившимися производительными силами общества, начинают тормозить их развитие. Это несоответствие рано или поздно должно быть устранено. В таких общественно-экономических формациях, где существуют антагонистические классы и эксплуатация человека человеком, противоречие между производительными силами и производственными отношениями разрешается только путем классовой борьбы и ее высшей формы – социальной революции».

Сильно не хочется спорить с, в общем, приемлемыми формулировками советского истмата, - это давно стало дурным, шакальим, тоном, - но придется кое-что и сказать. В этом скорбном мире ничто и никогда ничему не должно. Ни соответствовать, ни быть устранено, ничего. Определенный уровень развития производительных сил никогда не требует, не предполагает соответствующих ему производственных отношений. Он просто рождает, полагает их.

Первобытнообщинный строй не предполагает рабовладельческого строя, феодализм – капитализма, а последний – социализма. Все эти способы производства полагают друг друга. Полагают в естественно-хронологической последовательности, а не в рефлексивной и, следовательно, ретроспективной последовательности, теоретически выстраивающей эти исторические феномены в некий логический ряд. Но на то оно и мышление , чтобы выстраивать что-либо, в данном случае исторические феномены прошлого, в некие логические ряды. И здесь практически неизбежно будут возникать высказывания типа «требуемого соответствия», «предполагания» и вообще долженствования. Все оказывается «должно» всему, когда все уже прошло, когда у нас уже есть железная сетка навечно запротоколированных исторических событий. Это – неизбежный, и, в принципе, не играющий никакой роли недостаток исторического мышления вообще, которым не страдает только полное историческое безмыслие вроде постмодерна с его неокантианским идиографизмом столетней давности.

Здесь один из, так сказать, тональных, или даже обертональных, пороков советского марксизма. Советско-марксистские исторические обертона – это действительно негатив, с которым необходимо бороться, бороться для того, чтобы помочь марксизму, а не втаптывать его в грязь. Марксизм, в его всемирно-историческом значении, - это самое большое и ценное, что у нас есть на сегодняшний момент. Это наше, общечеловеческое достижение, и, помогая марксизму, мы помогаем самим себе. Это философия будущего, - как в поэтическом, так и в реально-историческом смысле.

В каждом новом случае рождается, возникает новый способ производства, включающий в себя и производительные силы и производственные отношения. Маркс в свое время сделал вполне логичный вывод из самого себя – новая формация может родиться только тогда, когда она уже есть, когда от старой формации остается одна, уже ничего не стоящая, скорлупа, в которую старые производственные отношения не входят, ну, никаким образом. Их просто нет, и они уже, ну, никак, не могут входить в противоречие с новым уровнем развития производительных сил. Налицо имеется новый способ производства со своими производственными отношениями и абсолютно нежизнеспособная надстроечная шелуха. Ни о каком противостоянии старым производственным отношениям не может быть и речи.

Во всем этом есть один существеннейший, определяющий момент. В производственные отношения, как мы помним, были включены, причем включены в первую очередь, отношения собственности и, как следствие, отношения распределения добытых, произведенных материальных благ (отношения распределения универсальной свободы). Отлично. Но. С одной стороны, отношения собственности имеют прямейшее отношение к производству, к форме организации производства в определенном историческом способе производства, с другой стороны, они не имеют к производству никакого отношения. Историческое движение, так сказать, совокупного человечества к универсальной свободе равнодушно к конкретно-историческим внутривидовым разборкам по поводу деления этого пирога добытой свободы. Так у вас складываются отношения между самими собой – значит так. Одни из вас летают на Луну, имеют домашние кинотеатры и пр., другие жуют бананы, сидя на дереве? – Значит так. Совокупный объем универсальной свободы, достигнутой нами в целом, от этого не меняется, не увеличивается и не уменьшается, ни на грамм. Имея непосредственное отношение к форме организации производства, и с этой стороны безусловно являясь составной частью производственных отношений, отношения собственности не имеют ни малейшего отношения к смыслу, сущности производства, как такового. Именно поэтому отношения собственности как часть производственных отношений, вступают в противоречие с развитием производительных сил в последнюю очередь, в то время, когда остальная часть производственных отношений уже положена существующими производительными силами.

В противоречие входит именно та часть производственных отношений, которая не имеет, с указанной стороны, никакого отношения к этим производственным отношениям. Производственные отношения в своем чистейшем виде никогда не противоречат новому уровню развития производительных сил – они составляют вместе с этими последними новый, становящийся, способ производства. Старые производственные отношения в своем чистом виде просто тихо умирают, отмирают без всякого сопротивления – и все. Оказывает сопротивление только та часть производственных отношений, которая по существу не является частью производственных отношений в их чистоте. Часть, напрямую завязанная на наше надстроечное существование – отношения собственности, отношения распределения того, что дало производство. Именно поэтому насильственно сметается надстройка, а не старые производственные отношения, тихо умирающие своей естественной смертью.

Каждое изменение в производительных силах и производственных отношениях, в способе производства, влечет за собой неизбежные изменения в отношениях собственности, и, следовательно, в распределении имеющегося налицо пирога универсальных свобод. Само собой, здесь появляются недовольные, «обобранные» и пр. И этими обобранными всегда являются именно те, кто был на высоте при прежнем способе производства, кто в прежних условиях имел большую часть этого пирога. Новые устраивают революцию, старые устраивают реакцию. А производство, которому в отчужденном обществе (объективная самоорганизация, хм...), в принципе, нет никакого дела до отношений собственности и справедливости или несправедливости распределения его продуктов, продолжает двигаться вперед, продолжает развиваться. Мы продолжаем работать, мы продолжаем воевать.

Это было первое, о чем хотелось сказать, по поводу классической марксисткой формулировки закона «трансформации формаций». Второе, о чем хочется сказать, заключается в том, что наша история, конечно, не так уж мала, но и не так уж велика. По большому счету мы имеем только три перехода от одной формации к другой (община – рабовладение, рабовладение – феодализм, феодализм - капитализм). И первые два из этих переходов очень специфичны. Специфичность первого перехода, от первобытнообщинной формации к рабовладельческой, заключается в том, что здесь впервые появляется грандиознейший исторический феномен внутривидового отчуждения, т.е. этот переход явился чем-то гораздо большим, чем перевалом от одной формации к другой. Специфичность второго, совершившегося в рамках отчуждения, перехода, от рабовладения к феодализму, - в том, что здесь более развитая во всех отношениях античная цивилизация сменяется, разрушается, во всех отношениях более низкой, варварской цивилизацией. Здесь рабовладение съедает само себя в сильнейшей исторической видимости смены цивилизационных, а не производственных форм в рамках одной и той же цивилизации.

«Образцовым образцом» марксистской переходной формулы, по большому счету, является только третий переход – становление капиталистического способа производства.

Предлагаемый и предполагаемый марксизмом четвертый переход, от капитализма к социализму, также имел свою крайнюю специфику. В общем, однородную со спецификой первого перехода.

Но в подобной ситуации, когда имеются только три случая, и два из них – крайне специфичны, возникает вполне резонный вопрос: а что, здесь, собственно, специфично, а что образцово? Возникают вполне обоснованные сомнения в универсальности предложенной марксизмом формулы, чувство ее натянутости и пр. Да, она на самом деле, натянута, но не настолько, чтобы быть ложной, тем более – абсолютно ложной. Сейчас будем смотреть пошагово и более менее конкретно.

Всемирная история. Ч. 1

Всемирная история. Ч. 3