Всемирная история. Часть 1.


На фоне общего разноса классического европейского рационализма - надо сказать, разноса запоздалого, поскольку этот рационализм давно уже разнес сам себя, т.е. попросту развился в нечто более высокое и полное, чем совсем уж древняя классика, - особое место занимает дискредитация этого самого рационализма в области нашего социально-исторического мышления. И здесь трудно сказать, попадает ли последнее под общую модерново-постмодернистскую раздачу или наоборот, - эта общая война с традиционным европейским мышлением имеет своим основанием и единственной целью попытку уничтожения классического для европейского мира видения и понимания нашей истории. Есть большие подозрения, что справедлив как раз второй вариант. Невозможно уничтожить традиционный для «западных» людей взгляд на историю, не уничтожая сам фундамент их мышления. Это приходится делать, и это, в общем, неплохо для тех, кто это осознанно или неосознанно делает, - создается видимость чего-то большего, чем простое выбивание исторической мысли из всех нас, создается впечатление существования некоего модерна и постмодерна, как общих, обобщающих, (пост)исторических рефлексивных феноменов.

Когда-то сказаны слова о том, что наша с вами история, есть не что иное как наша судьба, как наше временное движение навстречу этой судьбе. И что будет там, в конце этого движения, будет ли он вообще, этот конец, напрямую зависит от того, как мы понимаем исторических самих себя, хотим ли мы вообще понимать самих себя в этом судьбоносном для нас отношении. «Никак не понимаем», «нет не хотим» - это смерть, это позорный конец для всех нас. Это недопустимо, и пусть мы будем единственными людьми на этой земле, которые понимают, которые просто чувствуют это, но мы сделаем все для того, чтобы история двигалась вперед.


Берем постмодерновую энциклопедию.

«ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ – понятие и интеллектуальное допущение,

Вот в чем новизна и гениальность постмодернизма. Мы знаем, что дважды два четыре, но в своей гениальной скромности мы принимаем этот факт не иначе, как «интеллектуальное допущение». Заодно показываем всю глупость и тоталитарную претенциозность дубового рационализма, для которого, - о недалекий, маленький классический рационализм, - дважды два - четыре, так же, как и всемирная история – истина, простой и очевидный факт.

…могущее пониматься как: I) одна из базовых доктрин мировых религий – христианства и ислама; II) социально-философская гипотеза, фундированная соответствующими онтологиями мира – в случаях признания за философией права и\или обязанности конструировать последние; III) геополитический элемент социально-политической мифологии и фигура политизированной риторики, фундирующие претензии тех или иных держав на организацию в тот или иной исторический период однополюсного мира или «нового мирового порядка»; IV) мета-теоретический исторический подход (инициирован школой «Анналов»; разрабатывается, в частности, И.Валлерстайном и Центром имени Ф.Броделя – Бингемтон, США); V) концепт – результат экстраполяции версии моноцентризма в понимании начала антропогенеза».

Весь объем глубочайшей европейской философской исторической рефлексии в качестве гипотезы скромно затерялся вторым пунктом в этом скромно-осторожном и скрупулезно-широком раскрытии содержания понятия «всемирной истории». Все пункты, кроме второго и отчасти первого, – в помойку.

«II) В статусе социально-философской гипотезы, сопряженной с определенными онтологиями, картинами мира и пониманиями мира,

Надо сказать, единственно возможный глубокий подход к пониманию истории. Системность классических философов Европы, заставлявшая их неизбежно включать в свои самые общие и самые метафизические построения философию нашей истории и связывать последнюю с первыми – показатель истинной глубины и истинной мудрости наших «древних» философов.

Это было правилом в те далекие времена, когда философия была наивной и глупой. Это было, ну очень давно. Оставляя пока в стороне христиан, целых 200, 300, 400 лет назад. С тех древнейших времен мы гигантски рванули вперед. Теперь эти древние и наивные времена валяются у нас даже не в пунктике II, а в местечках с координатами II, 1), б) (см.ниже) и, о, неразбериха, II, 2), АБВ (Конт, папа самого непробивного позитивизма, представлен как философ, имеющий некую «собственную философскую онтологию мира»; и что здесь (Г), в этом позорном списке, делает Фуко?).

…идея «всемирной истории» может интерпретироваться в разных плоскостях и, соответственно, по различным основаниям. 1) В рамках новоевропейского и современного рационализма…

Они даже различают. Иногда.

…гипотеза всемирной истории часто редуцируется до проблемы типов и направленности общественно-исторического развития человечества.

О, недалекие "редукционисты"! Подсовывают нам содержательную абстракцию вместо абсолютно бессодержательной конкретики! - Чем больше «антиредукционистской» конкретики, тем меньше смысла. В остатке имеем «ничем неограниченный дискурс» и чисто «нарративную» историю. То, что надо, впрочем.

В качестве версий разрешения этой проблемы выступают: а) модели циклического развития планетарного социума, в границах которых интегральная динамика человечества обусловливается последовательным наложением определенных универсальных циклов (Вико, К.Леонтьев, Шпенглер, Тойнби, Гумилев и др.);

Все второстепенное, весь шлак, валит первым эшелоном, и только за этой мало чего стоящей дребеденью, идут классические

б) модели прогрессистски-поступательного типа, часто наиболее идеологизированные вследствие своей очевидной эсхатологичности…

Любой взгляд на историю «эсхатологичен». Даже в том случае, если эта эсхатология имеет место не в конце истории, а размазана по всему ее полотну, как в случае с циклическими моделями. Здесь конец наступает в самом начале.

Любое слово есть идеология, любая философия есть метафизика, любая мысль об истории есть эсхатология.

(Кондорсе, Гердер, Гегель, Маркс и др.); в) модели волнообразной эволюции человеческого общества и цивилизации (Кондратьев и др.) – фундированные синергетической моделью активной (возбудимой) среды, импульсы автоколебаний и автоволн которой генерируются каждой ее точкой.

Ух… Ну и дешевка.

2) «Всемирная история» как модель нередко выступает как производная тех или иных собственно философских онтологий мира.

А как иначе, господа? Разве можно иначе выжать из своей рефлексии хоть что-то стоящее? Само собой, если эта цель вообще имеет место.

Так, применительно к проблематике всемирной истории можно вычленить: А) модели объективного идеализма (Гердер, Гегель и др.); Б) модели философских модернизаций, парафразов и преодолений – как обратных (Маркс, представители неомарксизма), так и прямых (Кожев) – соответствующих гегелевских схем;

Маркс ставится рядом с Кожевым в качестве модернизатора «гегелевских схем» (эти позорные, «тотализирующие», «идеологизирующие» и пр. «схемы»; господа, Гегель желает поймать вас всех в тотализирующую западню своих «чисто схем»; этаких механических, тупых, ослиных схем (ярлыков, рамок, дубовых стереотипов и пр.); избегайте «схем», избегайте Гегеля, избегайте мысли и несите всю эту «рассхематиченную» свободу в массы – это в ваших интересах).

Кожев – да. Кожев – это модерн. Но Маркс – это не модерн. По крайней мере в его, модерна, убогом и правильном понимании. Достаточно скоро мы поймем и примем эту, в общем, детскую, прописную философскую истину. Маркс модернист в такой же степени, в какой модернистом является его классический предшественник Гегель, с его определяющим в этом отношении тезисом о возвращении «абсолютного знания» к своему первоисточнику – к простому существованию, к жизни. У Маркса этот «модерновый» гегелевский тезис принял сугубо материалистическую форму в силу мощнейшего, глубочайшего и духовнейшего материалистического понимания истории.

В) модели «социологизма» (Конт и др.); Г) модель исторического конституирования субъектом самого себя через изменение «техник делания-себя» (Фуко) и т.д.».

Фуко пусть «делает себя» как хочет, а мы предлагаем быстренько рассмотреть содержание этого скромного пунктика II, вообще непонятно каким образом затесавшегося в эту чудесную, современнейшую статейку о понятии «Всемирной Истории». Мы немного снахальничали, заявив о том, что все мы скоро вспомним и примем «Маркса» - если все пойдет как надо, то мы скоро забудем кто такие вообще эти странные Гегель и Маркс. Вместе со всеми остальными печальными осколками древности. Да и с самой «древностью».


Вообще, как мы, старые и недобрые европейцы, докатились до всех этих чудовищных «моделей прогрессистски-поступательного типа»?

Из известных нам греков Полибий («История в сорока книгах») первым сделал попытку осмыслить историю как нечто достаточно цельное и имеющее способный подвергнуться некой дешифровке «смысл». У этого, прямо скажем, дурацкого и предельно идеологизированного последователя стоиков стоическая судьба предстает, какой ужас, как логика истории, как синоним внутренних закономерностей единого исторического процесса. За такие глупые идеологизированные дерзости в постмодернистском мире просто интеллектуально казнят. Однако, у Полибия, что вполне естественно, еще не было тотализирующего все и вся «прогрессистски-поступательного» понимания всеобщей истории. Он был склонен рассматривать исторический процесс как замкнутый, безвекторальный, повторяющийся цикл. За это не казнят даже сегодня. У него же мы находим первое понимание обществ (цивилизаций), как организмов, проходящих через стадии возрастания, расцвета и упадка.

Посмотрите, сколько «циклических» и «социобиологических» уродцев повторяют на разные лады Полибия. А ведь существо дела как раз в том, чтобы не повторять, пусть и с какими-то свежими деталями, того-то и того-то, а развивать его, вносить нечто принципиально новое. Исторически в отношении стоика Полибия это сделали христиане.

Да. Может быть составители статьи, вопреки хронологии, пустили циклических ослов первыми, именно поскольку те воспроизводили линию первопроходца Полибия? Может быть. Но мы не думаем, что они думают, когда составляют подобные вещи. Пытаются люди заработать копейку, клепают энциклопедии и статьи, когда им думать? Некогда.

Вместе с христианством (пункт I) на историческую сцену и в сознание европейского человечества впервые вваливается представление о неких общеисторических горизонтах, или, как говорят современные мудрецы, «мифология исторического времени». Здесь, в христианстве, в чистом виде, нет какого-либо «прогрессизма». Мы слепо идем к концу (христианская эсхатология), просто «гнием вперед»…

В постмодернистской постистории мы гнием уже вникуда.

… - и все. По крайней мере так выглядит христово учение, взятое в этом отношении без всяких интерпретаций и «пояснений». Своеобразный «прогрессизм» во все эти христианские расклады внес только Августин с его возрастанием «града божьего» (церковь) и убыванием «града земного» (государство). Зато здесь есть основополагающее для всего классического европейского историософского мышления трехчленное деление всемирной истории, истории всего человечества,

Одно то, что история всех людей ведется от Адама и Евы, от первой и единственно первой человеческой пары, делает христианской понимание нашей истории всемирно-историческим. Это шаг вперед.

…в виде представлений о «рае» (единство с божеством), «земле» (состояние грехопадения) и снова «рае». Замечательно то, что эта христианская историческая трихотомия заканчивается тем же, с чего и начинается (с кое-какими оговорками ортодоксального христианства): рай, и, через виток отчуждения, снова рай.

Вместе с этим делением, последняя часть которого относится к будущему, неизбежно и впервые возникают эсхатологические представления и чувства и пресловутейшая проблема исторической телеологии. Об этих чудесных вещах, - эсхатологии и исторической целесообразности и целенаправленности поговорим немного позже. Что касается христианской историософии, следует отметить еще и тот факт, что именно Августин положил начало более менее скрупулезной исторической схематизации, выделив в цельной истории человечества семь этапов (седьмой, последний, этап находится, собственно, уже по ту сторону «земной» истории человечества). Эта, в общем, идиотская, тенденция достигла своего пика, вроде, у Фурье, который разделял аж тридцать шесть периодов в нашей с вами истории, причем каждый из этих тридцати шести периодов подразделялся у него еще и на фазы.

Наконец, секуляризация европейского мышления, связанная в первую очередь со становлением в Европе капиталистического способа производства, привела к тому, что «чисто никакая» христианская историческая векторальность стала наполнятся вполне содержательной, хотя и вызывавшей многочисленные споры, идеей прогресса. В этих спорах о содержании понятия «прогресс», в общем, и выкристаллизовывалось, получало и получило окончательное оформление представление европейского человечества о своей и, в конце концов, о всемирной, без всяких «европ» и «неевроп», общечеловеческой истории, ее внутренней мотивации и принципах функционирования.

Вольтер представлял историю человечества как историю борьбы человека за прогресс и образование. С образованием хоть что-то и хоть как-то понятно, но что, собственно такое, «прогресс»? Если примерно со времени Бэкона упор делался главным образом на «покорение» нами природы, то к временам Канта четко определилась весьма характерная тенденция к рассмотрению исторического прогресса как прогресса в области государства и права. Здесь весь Фукуяма.

Кант: «История человечества есть история свободы. Но история есть процесс внешней совместной жизни разумных существ, поэтому цель ее – цель политическая: она заключается в осуществлении свободы в совершеннейшем государственном устройстве», в достижении человечеством состояния всеобщего «правового гражданского общества». Как пишет Виндельбанд, скромняга Кант, «будучи далеким от утопических мечтаний, чтобы желать осуществления этой идеальной цели или же считать ее осуществимой уже в настоящем, …принимает ее за масштаб, согласно с которым только и можно определять ценность всемирных событий». Фукуяма менее скромен. Понятно – все уже имеется налицо.

Крайне замечательно и актуально сегодня именно то, что Кант не видел возможности осуществления этого совершеннейшего госустройства в одном отдельно взятом государстве. Для Иммануила подобное высшее политическое состояние, высшее политическое благо с необходимостью представлялось глобальным явлением, – «эта цель не была бы достигнута, если бы к ней пришло одно только государство со своими учреждениями, потому что в таком случае оно подвергалось бы каждую минуту опасности со стороны других государств». Вспоминаем Фукуяму, «интересы американской нации» и прочие прелести постисторического существования, друзья.

Канту в известной степени противостоял Гердер, пытавшийся выводить историческое движение «из природы», т.е. подкладывать под историю некий естественный, объективный, фундамент. Кроме этого, Гердер видел в социально-политическом аспекте нашего с вами исторического бытия, в «прогрессе норм права», всего лишь один из моментов общего культурного развития человечества. А это культурное развитие представлялось им никак иначе, как развитием гуманизма. Замечательное, полезное и актуальное у Гердера: «[«Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit»] преследовало основную мысль понять сразу всю историю человечества, в которой отдельные нации выходили из своей обособленности и становились членами великой эволюционной цепи. Последняя должна была объединяющим образом подниматься от первых состояний, обоснованных в природных началах человечества, к усовершенствованию общей цивилизации, в которой сущность «гуманности» достигала бы все более полного расцвета» (Виндельбанд). Умница Гердер.

У следующих непосредственно за Кантом представителей немецкой классической философии, Фихте и Шеллинга, речь в рассматриваемом отношении впервые заходит о существенно ином. По Фихте, существует пять основных эпох «земной» жизни человечества – 1) эпоха безусловного «господства разума посредством инстинкта»; 2) эпоха, в которой разумный инстинкт превращается во внешний принудительный авторитет – время положительных систем мировоззрения и жизнепонимания, систем, никогда не доходящих «до последних оснований», не могущих убеждать, стремящихся к принуждению, требующих слепой веры и безусловного повиновения; 3) эпоха освобождения от повелевающего авторитета и, косвенно, от «господства разумного инстинкта» и всяких форм разума в целом – время равнодушия ко всякой истине, «совершенной разнузданности»; к ней Фихте причисляет свое время…

У нас все еще времена Фихте. Какой, к чертовой матери, «постмодерн»? Еще и «модерна»-то не было. Или дурачок Иоганн Фихте-старший, по вашему, смотрел не дальше своего классического немецкого носа?

…и называет его «эпохой пустой свободы»; 4) эпоха разумной науки – в ней истина признается высшим; эта эпоха будет стремится к всеобщему распространению знания, «ибо для того, чтобы законы разума осуществлены были истинным искусством (- в 5-ю эпоху) во всем человеческом роде и во всех его отношениях, каждая личность рода должна обладать по крайней мере некоторой степенью познания этих законов»; 5) эпоха разумного искусства, в которой человечество «уверенной и твердой рукой созидает из себя точный отпечаток разума».

Но самое главное у замечательного и симпатичного волюнтариста Фихте. - Все назначение, весь смысл нашей истории состоит в прогрессе или нарастании свободы, в победах над холодной объективностью и равнодушной закономерностью развития. Истинная цель нашего существования и всей нашей истории – «не разумное бытие, а разумное становление через свободу, и первое есть лишь средство и необходимое условие последнего». Она же, эта пресловутая и неуловимая свобода, заключается в упразднении естественной и исторической необходимости. После Фихте мы излишни, но нет Фихте. Нет ничего. Это во-первых. Во-вторых, здесь речь идет непосредственно о нашей универсальной свободе и, в связке с ней, не только и не столько о каких-то мышиных политически-правовых свободах, сколько о том, что лежит под всем этим, - об естественно-исторической, следовательно, нечеловеческой, необходимости нашего собственного исторического объективного развития. Универсальная зависимость и зависимость от своей собственной естественно-исторической эволюции приравниваются друг к другу по единственному критерию – объективности, нечеловечности, их источников. Но все еще остаются непонятными конкретные механизмы этой равнодушной к нам, нашей собственной, исторической эволюции.

С Фихте начинается по-настоящему серьезное копание европейцев, всего человечества, в своей истории. Само собой, всю идеалистическую фразеологию Иоганна – в помойку, т.е. в учебники по истории философии.

Шеллинг гнет ту же линию, что и Фихте. Он выделяет в истории три периода. В первый из них, который Шеллинг называет трагическим, господствующие в истории совершенно слепые силы выступают в форме судьбы. Во второй период «то, что в течении первого являлось как судьба, т.е. как совершенно слепая сила, открывается как природа, и неясный закон, господствовавший первоначально, оказывается превращенным в явный закон природы, который заставляет служить «естественному плану» свободу и необузданный произвол и, таким образом, вводит в историю хотя бы механическую закономерность». Все события, падающие на этот период, могут быть рассматриваемы как простые законы природы и, кстати, помимо всего прочего, период этот, по Шеллингу, впервые связал между собой «разобщенные народы». Третий период всемирной истории есть, по Шеллингу, еще не наступившая эпоха, когда «то, что в предыдущие эпохи являлось как судьба и как природа, будет развиваться и открываться как Провидение». Т.е., еще раз, не раскроется в ретроспективе как провидение, а будет развиваться и открываться, не позади, а вперед, как «провидение», как разумное созидание истории. У Шеллинга то же самое, что и у Фихте, – в процессе естественно-исторического, объективного, слепого развития должно родиться то, что снимет эту природно-животную, чуждую нам, еще не человеческую, несмотря на то, что здесь задействованы люди, историчность – свободное человечество, мутное и старинное «провидение» у Шеллинга.


Георг Вильгельм Фридрих, как всем хорошо известно, «склонен» рассматривать весь всемирно-исторический процесс как «прогресс в сознании свободы». И у Гегеля, во многом вопреки его, так сказать, общим мировоззренческим принципам,

«Это именно гегелевская идея, а не собственно марксистская – овладеть естественной средой и преобразовать ее с помощью науки и техники» (Фукуяма).

- Да, и не в последнюю очередь именно поэтому марксизм это классика, европейская традиция, - все то, что с таким остервенением крушит постмодерн. А почему он это делает? Потому, что чувствует, что время «марксизма» еще далеко не прошло, что «марксизма» еще не было, что время «марксизма» - впереди.

…акцент в понимании сущности исторического развития снова смещается в сторону государства, в сторону социально-правового устройства общества, в сторону надстройки (антропогенная зависимость) а не базиса (универсальная зависимость), или, как это было в глубинах Фихте и Шеллинга, в сторону противостояния и тому и другому. Свобода у Гегеля в этом отношении – это известная конкретная ступень в историческом развитии форм государства. Степень прогресса, достигнутая отдельным народом в своем историческом развитии, должна измеряться ступенью, на которую данный народ поднялся в развитии своей государственно-правовой организации. «Успех свободы» обусловлен конкретным подъемом общества на высшую степень государственного строя. Процесс решения задачи свободы в формах государственно-правовой жизни и образует, по Гегелю, подлинное содержание всемирной истории нового времени. Причем тот факт, что Георг видел в прусском государстве своего времени некую высшую и окончательную стадию развития государственности, не дает никаких оснований для выводов о том, что Гегелем где-то подразумевался выход за рамки всякой государственности, за рамки любого правового и политического устройства общества. Т.е., несмотря на то, что отличие Гегеля от Канта в этом отношении, в духе понимания «наилучшей социальной организации» огромно,

Гегель – самый оголтелый и придурочный государственник (один из поводов для обвинений его в тоталитарности), Кант – так, мелкий буржуа, воспевающий республику, «всеобщий мир» и некие правовые и пр. «свободы».

…общий вывод как из «Канта», так и из «Гегеля», таков - при достижении человечеством высшей («наилучшей») формы социально-правовой, государственной, политической» организации, истории - конец.

В подобной надстроечной эсхатологии постоянно обвиняется марксизм, по крайней мере тот марксизм, который мы все поимели в нашем, весьма странном, ХХ столетии. Обвиняется, надо сказать, не без оснований. Мы скажем одно: социализм, коммунизм, черт возьми, не имеет никакого отношения ни к правовой и политической надстройке человечества, ни к нашему экономическому базису. Не имеет никакого отношения ни к «политике» ни к «экономике». Индустрия и социализм – два несовместимых слова, индустриальный социализм – это невозможное словосочетание, декартовская невозможная фигура. Тот ранний и горький марксизм, который случился с нами, был вынужден иметь дело, еще какое дело, и с тем, и с другим. Поэтому он был обречен. «Социализм» начинается там, где заканчивается политика и экономика.


Фукуяма, который, конечно, далек от стремления каким-то образом просветить наш современный глобальный и темный народ, всю свою душу отдает светлым идеям Просвещения. Но отдает ее именно той стороне этих идей, которая с известных времен стала играть совершенно реакционную роль в нашей социальной теории и, следовательно, в наше социальной практике. В болотной атмосфере «состояния постмодерна» Фукуяма начинает говорить о немецких классиках (апогей эпохи Просвещения), начинает говорить о Гегеле, ого, но делает это только для того, чтобы воспользоваться его, - и Просвещения, и Гегеля, - слабейшей стороной. Идеи решают все.

Идеи решают все… – Естественно, при таком подходе будешь видеть единственными оставшимися альтернативами либерализму… религию и национализм. Фукуяма здесь просто смешон.

Общественное сознание определяет общественное бытие. Какова надстройка таков и базис.

«…Прискорбное наследие марксизма состоит в том, что мы склонны предаваться материальным или утилитарным…

(утилитарный еврей Маркс)

…объяснениям политических и исторических явлений; мы не расположены верить в самостоятельную силу идей»; «Маркс перевернул отношение между реальным и идеальным» и пр. (возвышенный американский японец, супернеутилитарный японский американец Фукуяма).

– Все это чисто просвещенческие, и, свободно говоря тоталитарно-традиционными штампами, идеалистические представления о нашей исторической жизни, и прямым следствием из этих идеалистических представлений как раз и является правовая, социально-политическая, надстроечная «эсхатология». Фундамент, основание нашего общества, наше общественное сознание, степень продвинутости которого выражается в первую и последнюю очередь в нашем правовом бытии, достигает своей высшей точки – и конец. Последние угрозы, последние альтернативы либеральным надстроечным ценностям, укрепившимся в этом мире еще со времен битвы при Йене,

«…уже тогда Гегель видел в поражении, нанесенном Наполеоном Прусской монархии, победу идеалов Французской революции и надвигающуюся универсализацию государства, воплотившего принципы свободы и равенства. …Битва при Йене означала конец истории, так как именно в этот момент с помощью авангарда человечества (этот термин хорошо знаком марксистам)…

(издевнулся, японец, над марксистской риторикой)

…принципы Французской революции были претворены в действительность. И хотя после 1806 г. предстояло еще много работы – впереди была отмена рабства и работорговли, надо было предоставить избирательные права рабочим, женщинам, неграм и другим расовым меньшинствам и т. д., – но сами принципы либерально-демократического государства с тех пор уже не могли быть улучшены. В нашем столетии две мировые войны и сопутствовавшие им революции и перевороты помогли пространственному распространению данных принципов, в результате провинция была поднята до уровня форпостов цивилизации, а соответствующие общества Европы и Северной Америки выдвинулись в авангард цивилизации, чтобы осуществить принципы либерализма».

- Знаете, в чем признается здесь Фукуяма? В том, что на «Западе» нигде и никогда и в помине не было чего-либо подобного посткапитализму и прочей разноцветной постдребедени. Битва при Йене, а перед ней кромвелевские приключения в Англии, а перед ними Голландия – классическая цепочка политического развития классического капитализма, и наш сегодняшний мир является ни чем иным, как, пусть продвинутым, но таким же классическим, как буржуазные «права и свободы человека», миром капитализма, миром уже перехлестнувшего через самого себя капиталистического способа производства. Никаких модернов и постмодернов в этом отношении не было и в помине.

Значимость самого Фукуямы, то, что о нем вообще стоит говорить, заключается как раз в том, что он выдает большие тайны капитализма; в том, что он, по большому счету, классичен; в том, что он, хоть и в чрезвычайно убогом виде, возрождает классическое видение исторической ситуации и делает возможным хотя бы более менее осмысленный разговор на эту тему.

…ценностям, представляющим из себя высшую точку развития фундамента нашей историчности, ушли в небытие, и это значит - конец.…ценностям, представляющим из себя высшую точку развития фундамента нашей историчности, ушли в небытие, и это значит - конец.

Короче говоря, что мы здесь имеем? Окончательно восторжествовавшие «либеральные ценности», глобальное общечеловеческое государство и конец истории. «Мы могли бы резюмировать: общечеловеческое государство – это либеральная демократия в политической сфере, сочетающаяся с видео и стерео в свободной продаже – в сфере экономики».

Отлично сказал. Подавив хохот, можно сказать: еще несколько десятилетий «видео и стерео в свободной продаже» - и на нас можно ставить крест. Мы сами гоним себя в тупик. Или мы оставим эти «видео и стерео» обезьянам, или сами станем ими. Полное отсутствие «политической сферы», полное отсутствие «экономики» плюс жизнь и космос в даровое пользование – вот наше будущее. Вот наше возможное будущее.

Фукуяма возвращается и возвращает нас всех к классическому, но определенно классическому, пониманию истории, именно – к его классически-идеалистическому пониманию. Однако, в логической последовательности и исторической хронологии, вслед за этой классической идеалистической интерпретацией истории следует ее классическая материалистическая интерпретация, представленная вечно ошибающимся евреем, алкоголиком, говорят, еще и каким-то «масоном», Карлом Марксом и его другом, позорным капиталюгой, Фридрихом Энгельсом. Эта парочка выдала человечеству нечто отвратительное, мелкое и утилитарное, прикрыв эту заразу громким самоназванием «исторический материализм». С этими, то ли классическими, то ли модерновыми, гадами мы будем разбираться немного позже, а пока посмотрим, что нам предлагали не купившиеся на дешевку псевдонаучного "марксизма" постмарксистские, свободные от идеологических штампов и, ну, прямо абсолютно неангажированые, «философы истории», эти гордо и свободно парящие от марксизма к постмодерну птицы.

Вообще нет. Ну их к черту, - там слишком высокий полет мысли, поэтому не будем трогать своими профанными и простецкими руками эти историософские, прямо скажем, шедевры, гениальных шпенглеров, гумилевых и тойнби. На этих великанов исторической мысли мы еще не раз наткнемся по ходу дела, таких гигантов, ну, никак не обойти. Куда ни ткнись – Шпенглер, куда ни ткнись – Тойнби, куда ни ткнись – выдающиеся социологи веберы и прочие, как говорится, шопенгауэры. Лучше сразу посмотрим на гениальный результат их тяжкого совокупного труда.

«Общечеловеческое государство» и всякие стерео-видео прелести в свободной продаже…

Как насчет свободной покупки, Фрэнсис? С одной, внутренней стороны, для тех, кто не хочет играть по правилам игры, для тех, кто не хочет хлебать эту гнилую жижу экономического существования, с другой, внешней – для тех, кто не может пристроиться к свиному корыту «свободной экономики», кто не может быть даже тем, что жрут из этого корыта? Съешьте меня, господа-управленцы всемирным бизнесом, съешьте меня, вселенские менеджеры, приклейте мне на жопу штрих-код, купите, продайте и перепродайте меня, иначе я не выживу.

«Стерео и видео в свободной продаже» существуют только для двух категорий людей на этой планете – для богатых и для рабов. Это и есть планетарное бытие, и здесь богатые и рабы – одни и те же лица. А остальные… Остальных просто нет. Остальные за гранью как исторического, социального, так и физического бытия. Это именно то небытие, которое и репрезентирует собой обратную сторону бытия свободного покупателя всяких там вещей.

… - это почти классический и, в общем, достаточно скромный полуфилософ полуистории Фукуяма, которому надо сказать спасибо хотя бы за то, что он вспомнил о классической европейской историософской мысли. Недаром его концепцию причисляют к разряду традиционно оптимистических(?). А что же нам предлагает, собственно, профессиональный постмодерн? Что же выжимают из своей исторической рефлексии эти суперопасные ребята, эти философы, шагнувшие вперед, эти зафукуямские философы эпохи то ли фукуямского, то ли кантовского, то ли гегелевского, то ли кожевского, «общечеловеческого государства»?

А то же самое, что и из своей «чисто философской» и вообще какой угодно рефлексии - ничего. У нас нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего,

«Человек — это будущее человека» ().

…историческая наука является чисто «нарративно-идиографическим» предприятием,

Они говорят, они заинтересованно хныкают, что конкретный материал, накопленный современной исторической наукой, стал столь обширен и разнороден, что его уже невозможно вписать в какую-то единую модель исторического процесса. А для чего у вас мозги, ребята? Это то же самое, как если бы Ньютон, попавший в мир современной физики и увидев здесь такое сложняцкое изобилие, заплакал бы от отчаяния и забился в угол, отбросив прочь все тщетные попытки создать на основе этого «хаоса» некую единую картину физического мира, тщетные попытки понять мир в его реальной сложности и многообразии. И вот наши историки с удовольствием разводят руками и… вслед за постмодернистскими «философами» «программно исключают из своего обихода» такие «универсальные концепты, как «история», «общество» и т.п.», а вместе с ними и, внимание, дешевый фокус-филипокус, понятия «прогресс» и «социальный прогресс».

«Даже в рамках концепций социологически ориентированных мыслителей, относящих себя к методологии постмодернизма (З.Бауман, Бест, Ваттимо, Виллиамс, Келлер, Лион, Смарт и др.), обнаруживается полное исключение соответствующих понятий («история», «общество», «прогресс», «социальный прогресс» и т.п.) из концептуальных контекстов».

- Да, ребята, вы делаете как раз то, что надо. Вы «исключаете» все эти устаревшие понятия как раз в тот момент, когда ситуация сверхисторична, когда для того, чтобы хоть как-то понимать историю, надо мыслить предельно широко и обобщенно, когда на кон поставлено все.

…сама история, как и все в этом мире, принципиально нелинейна, и, наконец, как положено, - любые попытки «увидеть историю», а тем более поймать за хвост некие исторические закономерности, рассматриваются как детские стремления ушедшего в прошлое, скажем так, потенциально тоталитарного стиля европейского мышления или современные глупые и страшные рецидивы оного.

Что касается борьбы с «линейным» видением истории, то в нашем постмодернизме есть две основные тенденции. Первая из них связана с общей политикой постмодерна по отношению к европейскому метафизическому и «онтологизирующему» стилю мышления, хотя, как мы уже говорили, трудно сказать, что является здесь исходной точкой, - то ли эта по-видимости общая деструктивная и деконструктивная политика постмодерна ко всему подряд, то ли по-видимости второстепенное приложение этой политики по отношении к нашему, собственно, историческому мышлению. Мы все-таки думаем, что именно второе определяет первое, а не наоборот. История ближе к жизни – здесь все интересы того, чему обещает вечную жизнь и что так лихо обороняет постмодерн.

Относительно первого. Эти ребята предлагают нам не только постисторию, на что оказался способен даже традиционно оптимистичный Фукуяма, а такую историческую «презумпцию», какая получает в постмодерне «сугубо нетрадиционную артикуляцию». Речь идет «об отказе от линейного осознания времени, предполагающего понятия минувшего и грядущего, и от основанного на нем линейного прочтения истории как необратимо развернутой из прошлого через настоящее в будущее».

Где чего ни читаешь, у них везде – отказ, отказ, элиминация, деструкция, отказ, деконструкция, снова отказ. Этакие жующие хот-доги и, надо сказать, совершенно равнодушные к своим собственным отказам, «вселенские отказники». Дешевая, одномерная, метафизическая эпоха. Да не эпоха, а мимолетный фрагмент нашей возможной большой истории.

Эта супернетрадиционная «артикуляция», как всегда и везде в постмодерне, опирается на вполне традиционные взгляды на историю и на жизнь отдельного человека и человечества вообще. Причем на худшие, давно преодоленные европейской мыслью взгляды. – Идиографизм a la неокантианцы и a la просто желающие поковыряться ради интереса в истории, в «мириадах затерянных событий», придурки, и просто отсутствие каких-либо взглядов на историю, как скромный и опять-таки единственно верный, но, в отличие от классических концепций, которые, да, претендовали на истинность, полностью бессодержательный взгляд.

С другой стороны, здесь, с некоторыми оттенками, происходить то же самое, что и в случае с философией. Достижения нашей большой исторической мысли не просто игнорируются, а из них делается нечто противоположное им самим. Диалектический, т.е. нелинейный, исторический материализм постоянно обвиняется в том, с чем он постоянно борется – в дубовом, сверхтелеологическом и эсхатологичном понимании истории. Наши постмодернисты воюют уже с самой нелинейностью, делая вид, что воюют с обратным, и именно поэтому у них ничего не получается, именно поэтому их собственная нелинейность уродлива, «принципиальна», абстрактна и метафизична .

Однако, признать то, что исторический материализм - вещь нелинейная, это слишком тяжкий подвиг для наших современных умов и душонок. Как раз наоборот – здесь подвигом считается недомыслие, непонимание и недопонимание, представление дела таким образом, каким оно и не пахнет. Да, классическое понимание истории и история классического понимания истории оставляет кучу проблем, вопросов и ставших под вопрос вопросов, но надо же решать их, а не зарывать башку в песок малых нарраций. Деррида, вообще, прав, когда говорит о том, что «метафизические концепты истории»…

Какова постмодернистская риторика… И она работает. В песок мы прячем не просто голову, а полностью снесенный постмодернистским пафосом деконструкции чердак. Остается сплошное тело, которое скоро умрет без этого, как ему кажется, ненужного чердака. Как можно посметь безнаказанно деконструировать все эти классические вещи, как перепрыгнуть через собственную и чужую совесть, как оправдать себя? Именно так – сделать из них огромные, чуждые человеку, особенно «маленькому» человеку, метафизические концепты-пугала, которые своей огромностью и «претензией на истину» давят нас, свободных middle men’ов, которые говорят всегда не то, что нужно нам, содержание которых, в конце концов, просто смешно по сравнению с проблемами, окружающими нас в повседневной жизни. Так и получается, что простая, классическая, «большая», мысль людей о своей исторической жизни – это некие занебесные метафизические концепты истории, никому не нужная, претенциозная, сама канувшая в историю, историософская дрянь. Дрянь, доведшая нас, к тому же, до фашизма, «холокоста» и Соловков.

…«привязаны к линейности», он вообще, прав, утверждая, что эти самые концепты привязаны к обширной «системе импликаций (телеология, эсхатология, выявляющая и интерпретирующая аккумуляция смысла, известный тип традиционности, известный концепт преемственности, истины и т.д.)». Эта привязка, имеющая место на самом деле, оставляет проблемы, пусть слишком часто и надуманные, которые надо решать. Более того, в современной исторической ситуации основные аспекты этих классических проблем (историческая телеология, идиотическая «эсхатология»), их понимание и осмысление, имеют жизненно важное значение. Как раз в этот момент мы «табуируем» такие понятия, как история, общество и т.д.

Насчет принципиальной нелинейности истории…

Здесь даже невозможно сказать «исторического процесса», поскольку процесс это процесс, это последовательность так или иначе взаимосвязанных и, следовательно, так или иначе линейных, событий. Принципиально нелинейный процесс – это вообще не процесс. Это ничто. Ровно в такой же степени как и принципиально линейный процесс.

История в артикуляции постмодерна – это болото, в котором ничего никогда не происходит. В таком понимании само появление либерального общества с его «правами человека», «видео и стерео в свободной продаже» и пр. неизбежно предстает как чудо, как ничем не детерминированная вспышка всяческих свобод и изобилия материальных благ на этой скорбной планете.

…можно сказать следующее. Если мы сегодня имеем общество дикарей, то уже, раз, два, три, завтра мы никогда не будем иметь общества с обществами с ограниченной ответственностью. На этом все. На этом заканчивается и подыхает всякая «принципиальная» нелинейность и всякий отказ от «линейного видения социальной динамики», и, кроме этого, что важно, всякая невозможность социального прогноза. И это есть начало всякой более менее серьезной социально-исторической мысли. Во-первых, общество и общества изменяются, во-вторых, они изменяются не просто так, не как угодно вообще, т.е. принципиально нелинейно и непредсказуемо. Любая социальная динамика, все на этом свете, и линейно, и нелинейно одновременно. Это и есть нелинейность. Это буква «А» в философском алфавите всех времен и народов.

Именно поэтому, - потому что здесь есть и линейность и нелинейность, и логика и нелогичность, и «просто так» и не «просто так», - именно поэтому в истории есть логика и закономерность, поскольку только из моря иррациональных вещей и событий мы можем выудить нечто рациональное, которое живет только в своей противоположности. Сам постмодерн тащит своими сетями весь свой богатый улов фрагментарных и «уникальных» событий только потому, что нет ничего фрагментарного и уникального. Весь постмодерн, все постмодернистское видение истории возможно только потому, что есть противоположное ему видение, что оно возможно, потому что все эти ризоматичные событийные сетки живут в общем и за счет общего, точно так же , как и это общее живет только за счет кишащих в нем событийных ризом. Разнося вдребезги «гегельянское», «метафизически-онтологизирующее» понимание истории, постмодерн базируется на нем, отталкивается от него, и никогда невозможно отталкиваться от того, чего нет. Любое отрицание есть утверждение того, что ты отрицаешь. Недаром диалектик Деррида говорит, что, говоря что-то против Гегеля, ты уже принимаешь его. Поэтому остается только презрительно молчать - против Гегеля, против философии, против философии истории, против всякой мысли вообще. Что с удовольствием и делает образованная, просвещенная и цивилизованная Европа. С американцев спросу вообще никакого. Этот «авангард человечества» уже почти перешел черту, отделяющую человека, от его возможного будущего – от «снова обезьяны».


Это еще рефлексия. Но это уходит. Вторая, так сказать, пассивная, тенденция, тенденция, уже почти бессознательно, повернутая почти исключительно в будущее, а не в прошлое и будущее, как в первом случае, есть простое описание своей собственной постмодернистской жизни, какой она кажется самим, уже after- и даже ex-after-постмодернистам. И, надо сказать, есть тенденция к вытеснению первой тенденции этой последней тенденцией, тенденция к преодолению всяких тенденций. Мы просто прекращаем, заканчиваем думать, закругляемся, и все. Чего-то там деконструировать и вякать против Гегеля (с Марксом на заднем плане) пытаются только, все мельчающие, профессионалы. Основная масса людей не думает вообще ни о чем. Это, - полная бессознательность, - в общем, и есть высшее проявление, высшая стадия постмодернистского сознания. Ни думать ни о чем, быть ни за, ни против, заботиться только о проблеме своего летнего отдыха или, более распространенно, – о проблеме своего выживания в этом свободном мире. Мы просто гнием, - и все. Нас уже не интересует даже то, как мы возвысились до этого свободного исторического полета. В прошлое уходят даже разговоры сидящих за столиком в кафе принципиально нелинейных поздне- и пост-, ставших уже after- и ex-after-постевропейскими, европейских болванов о том, что, мол, «все кончено», «да и вообще ничего никогда не было, так было всегда», о том, что все мы уже «сидим на берегу реки, текущей мимо», о том, что «все уже было» и пр. Если чуть раньше поверхностные социальные ощущения являлись основой сотрясающих основы выводов об отсутствии истории не только сегодня, но и вчера, об ее отсутствии вообще, то сегодня уже никто не хочет, да и не может, делать никаких выводов. Никаких и ни о чем.

Мы должны вспомнить о том, что мы – люди, мы должны вспомнить о самих себе, своей истории и объективном мире, в котором мы живем. Мы должны понять, что или все или ничего, мы должны захотеть быть по-настоящему свободными. Впереди развилка – или жизнь или смерть, или будущее или пустота, или снова обезьяна или снова и впервые человек. Пошутили с постмодерном – и хватит.

Всемирная история. Ч. 2

Всемирная история. Ч. 3