Напомним, в общих чертах, исторически-генетическую связь христианства с более архаичными архетипами религиозно-мифологического сознания. Мы должны понимать, что христианство имеет не большую ценность, чем все остальные современные религии, и все это вместе имеет, в известной мере, не большую ценность, чем самые примитивные выкладки наших древних предков.

Начнем сначала. В начале было «слово». - По одному из древнеегипетских сказаний, весь мир, в том числе люди, возникают по мысли Птаха, выраженной в его слове. Можно быть уверенным, что это не единственная более древняя параллель библейскому «слову».

Оживляющее проникание «духа божьего» к «мировым водам» - очень древний образ, использованный книгой Бытия при описании сотворения мира. Картина исходного состояния мира как водного хаоса имеет аккадские параллели, а об общемифологических ассоциациях водных пространств, океана с хаосом не стоит и говорить.

Творение. Один из наиболее древних истоков представлений о божестве – это мифологический образ культурного героя. Культурные герои, как и позднейшие демиурги, так или иначе «делатели», им приписываются какие-то творческие или мироустроительные акты – пусть на самом элементарном уровне. Позднейшие боги тоже часто наделяются функцией «делания», хотя, как показывают данные этнографии, этот элемент в сложном образе богов иногда имеет второстепенное значение. Так, у ительменов, одного из самых архаических народов Сибири, Кутх, считавшийся творцом и создателем мира, не только не почитался, но, напротив, подвергался всяческому поношению и насмешкам по той причине, что он, мол, очень плохо устроил землю – создал горы, тайгу, пропасти, вулканы. В мифологиях некоторых народов бог-творец выступает как существо, утратившее интерес к созданным им некогда миру и людям, поэтому бесполезно обращаться к нему с какими-либо просьбами и молитвами. Таковы образы «праздных богов» в мифологических представлениях многих народов Африки. Образ бога-творца не играет заметной роли (или отсутствует совершенно) и у индейцев Америки.

Адам. - Сотворение человека из земли, глины встречается в антропогонических мифах многих народов, например, египетских, шумеро-аккадских. По аккадскому варианту антропогонического мифа, Мардук делает людей из глины, смешанной с кровью убитого им чудовища Кингу. В египетской мифологии бог-творец Хнум лепит людей на гончарном круге. В ирокезском мифе Иоскеха лепит первых людей из глины… по своему отражению в воде, т.е. «по образу и подобию» своему.

Ева. - Представление о создании сначала мужчины (мужчин), а потом женщины (женщин) является частым мотивом антропогонических мифов (находящим, как говорят, параллель в детской психологии). Существует также мнение, что библейский миф о сотворении Евы из ребра Адама – результат своеобразного литературного казуса. Согласно одному шумерскому мифологическому тексту, для исцеления больного ребра (на шумерском языке – «ти») бога Энки была создана богиня-исцелительница ребра, предположительно, по имени Нин-ти. Но шумерское слово «ти» означало не только «ребро», но и «давать жизнь». Благодаря этому литературному каламбуру и могла возникнуть библейская версия о Еве не только как о «дающей жизнь» (этимология имени Ева в Быт. 3, 20), но и как «женщине от ребра».

Грехопадение. - Мотивы «райского начала» путей человечества, нарушенного приходом в мир зла, Эдема как блаженного места на земле (остров Тильмун в шумеро-аккадской мифологии и т.п.), наконец, мирового древа, намеченного в Библии в двух вариантах – как древо жизни и как древо познания добра и зла, присутствуют в самых различных мифологических системах. Мифы о происхождении смерти встречаются почти у всех народов. Они весьма разнообразны, но почти повсюду подчинены общим законам мифологического мышления. Во-первых, это «объяснение от противного» - люди умирают потому, что раньше не умирали или умирали, но вновь возрождались, а затем почему-либо утратили эту способность. Во-вторых, действует идея «прецедента» - некий человек когда-то умер, и с тех пор люди умирают. Третья идея, встречающаяся главным образом на более высоких ступенях культурного развития, – это идея наказания. Смерть рассматривается как кара за проступок, ошибку, неповиновение. Представления о первом человеке во многих традициях, - индоиранской, славянской, нанайской и некоторых других сибирских, - связано с идеей конца мифического, «первого», времени, когда люди были бессмертными и не отличались от богов. Первый человек – это чаще всего первый смертный – с его смертью кончается мифическое, в определенном смысле довременное, существование человечества. Вслед за ним люди стали умирать. Вот наш единственный и неповторимый Адам.

Каин и Авель. – «Близнечные» мифы, мифы о чудесных существах, представляемых в виде близнецов и часто выступающих в качестве родоначальников племени или культурных героев. Их можно разделить на мифы о близнецах-братьях, - соперниках или, позднее, союзниках, - близнецах брате и сестре, близнецах-андрогинах и зооморфные «близнечные» мифы. В мифах о братьях-близнецах, характерных для дуалистических мифологий, в частности, индейцев Северной и Южной Америки и народов Океании, один из братьев связывается со всем хорошим или полезным, другой – со всем плохим или «плохо сделанным». Между братьями-близнецами с самого их рождения начинается соперничество. В некоторых мифах один из близнецов убивает другого. «Близнечные» мифы примыкают к мифам о культурных героях. Образ культурного героя здесь раздваивается. Это два брата-близнеца, наделенные противоположными чертами - один добрый, другой злой.

Потоп. - Мифы, легенды, предания о потопе широко распространены. Однако, тема потопа отсутствует или получила случайное отражение в мифологиях народов Японии, Африки, Австралии. Основная схема мифов о вселенском потопе сводится к следующему. «Бог» насылает на людей потоп в наказание за «плохое поведение», нарушение табу, убийство животных и т.п. или вообще без особой причины. Некоторые люди, обычно «праведники», заранее извещенные о потопе, принимают меры к спасению: строят корабль (ковчег, плот, большое каноэ, лодку и др.) или же укрываются от опасности на горе, высоком дереве (вариант: быстрорастущее дерево возносит вверх людей по мере прибывания вод), на плавающем острове, на панцире черепахи, на крабе, в большой тыкве или скорлупе кокосового ореха. Спасающиеся нередко берут с собой животных, семена и/или растения. Ливень, приводящий к потопу, продолжается в течении сакрально отмеченного периода времени - 7, 40 дней, полгода. Когда он прекращается и воды начинают спадать, на поиски суши выпускается птица, иногда - грызун, приносящая, наконец, «благую весть». Корабль достигает горы, острова, люди спускаются с дерева, горы и т.п., начинается новая, часто «более праведная» жизнь в соответствии с божественными заповедями. Люди, скот, растения размножаются и вновь заселяют землю. Древнейшее воплощение этой схемы содержится в шумерской версии,

Атрахасис – в аккадской мифологии герой мифа о потопе. Миф известен в старовавилонской (середина 2 тыс. до н.э.), новоассирийской и поздневавилонской (1 тыс. до н.э.) версиях. После создания людей богиней-матерью Мами бог Энлиль, возмущенный людской суетностью и шумливостью, решает их уничтожить. Он посылает на людей чуму, мор, засуху, голод, засоление почвы, но с помощью бога Эйи (Энки) люди справляются с этими бедствиями и каждый раз человечество множится вновь. Наконец, Энлиль посылает потоп, длящийся семь дней и семь ночей, человечество гибнет. Спасается только Атрахасис, который по совету Эйи строит большой корабль под пышным названием «ладья, сохраняющая жизнь». Атрахасис погружает на корабль свою семью, ремесленников, зерно, все свое имущество, а также всех животных, «кто ест траву».

…послужившей источником для более поздних вавилонской и библейской версий.

Мария. - Богиня-мать - главное женское божество в большинстве мифологий мира. Как правило, соотносится с землей и – более широко – с «женским» творческим началом в природе. Самые ранние свидетельства о почитании богини-матери – верхнепалеолитические «Венеры» (абсолютный возраст – ок. 24 тыс. лет) - статуэтки женщин с подчеркнутыми половыми признаками, явно культового назначения. Женские изображения этого типа найдены и в неолитических и энеолитических стоянках. Богиня-мать в большинстве мифологий соотнесена с умирающим и воскресающим богом (Изида и Осирис, Кибела и Аттис, Иштар и Таммуз и т.д.), мужем или возлюбленным, сыном. Культ богородицы (кстати, в раннюю эпоху христианства отсутствовавший) обязан своим возникновением и развитием именно соответствующим представлениям о богине-матери (в данном случае, непосредственно - Изиде).

Непорочное зачатие. - В основе мифологических представлений о зачатии и рождении ребенка женщиной, девушкой, без участия мужчины, прямо или косвенно связанных с религиозными верованиями, лежало непонимание физиологического механизма зачатия и рождения, проистекавшее из преобладания в прошлом группового «брака» - вера в то, что причина беременности – вхождение в тело женщины тотемического «зародыша», т.н. «тотемическая инкарнация». Сюда уходит своими корнями наш христианский анекдот, ставший религиозным догматом, о зачатии Иисуса Марией от «духа святого», хотя здесь он получает совсем иное значение. И еще один момент. В отчужденных обществах вера в то, что женщина может забеременеть сверхъестественным путем или через половую связь с божеством, получила особый и важный социальный смысл. Она служила средством резче выделить носителя власти, военачальника, царя либо пророка-вероучителя из рядовой массы людей, подчеркнуть их особую, «непохожую на всех» природу. Так, в китайской мифологии один из легендарных императоров – Фу-си был рожден матерью, которая зачала его, ступив на след великана, другой император Шэнь-нун был зачат от горного духа, император Хуан-ди – от блеска молнии, император Яо – от красного дракона. Считалось, что Лао-Цзы был рожден матерью от падающей звезды, Конфуций – от драгоценного камня, принесенного чудовищем. В Древнем Египте бытовали легенды о чудесном рождении фараонов Аменхотепа III, Рамзеса II, Рамзеса III и т.д. Вавилонский Гильгамеш был рожден девой, запертой ее отцом в башне. Саргон Аккадский родился, зачатый матерью от стебля растения. Монгольская средневековая легенда повествует о том, как мать Чингисхана зачала его от «взора божества». Мотив девственного зачатия перешел из мифа в сказочный фольклор. В сказках многих народов говорится о том, как царевна или другая девушка забеременела от съеденной рыбы, от зернышка, от купания в воде, от ветра, лучей солнца и пр. Христианская Мария принадлежит, таким образом, к длиннющей и совершенно естественной исторической цепи «дев-матерей». Здесь и наш голубь.

Хлев. - Христос рождается в хлеву, устроенном, согласно апокрифическому евангелию Фомы, в пещере, что символически связывает сюжет рождества с «богатой традиционно-мифологической топикой пещеры».

Гонения. - Мотив чудесного рождения часто сопровождается параллельной темой гонений на новорожденного, злоключений матери и ребенка и конечного торжества героя (египетский миф о Горе и Сете, ассирийский – о царе Саргоне, индийский - о Кришне и т.д.). Заброшенность, покинутость «чудесного дитя» приобретает большое значение в теогонических системах древнего мира, где все это связано с темой смены поколений богов и реализуется в сюжетах о преследовании, гонении или грозящей гибели - проглатывание Кроносом и Нут, похищение дитя змеями, драконами, демонами. «Избиение младенцев» в библейской традиции - отсюда.

Крещение. - С мотивом воды как первоначала соотносится значение воды для акта омовения, возвращающего человека к исходной чистоте. Ритуальное омовение – как бы второе рождение, новый выход из материнской утробы.

Иисус «как таковой». - Аграрные мифы об умирающем и воскресающем боге очень хорошо известны в мифологии Древнего Востока, хотя самая ранняя форма зародилась еще на почве первобытного охотничьего хозяйства (миф об умирающем и воскресающем звере). Так родились мифы об Осирисе, Адонисе, Аттисе, Дионисе, и др. Характерно то, что образы страдающих и гибнущих «богов» так или иначе были связаны с религиозными и мифологическими фантазиями низших слоев отчужденных обществ.

Тенденция к преодолению социальных противоречий в загробном мире наметилась уже в мифологиях древнего мира. Если в Египте эпохи Древнего царства право на загробное блаженство получал лишь фараон, то в эпоху Среднего царства каждый умерший мог достичь блаженства, воссоединившись с Осирисом. В античной мифологии аристократизм элизиума был нарушен культом Диониса. Право на блаженство получали все участники дионисийских мистерий.

Представления о загробном мире, где нет разницы между богатым и бедным, как в царстве Осириса, требовали иных принципов загробного воздаяния. Традиционные требования выполнения религиозных обрядов и общественных норм, почитания богов и царя сочетались с осуждением крайних форм эксплуатации и т.п. Возникло представление о загробном суде, наиболее разработанное в египетской мифологии и воспринятое иранской и другими мифологиями. Критерием для вынесения приговора на загробном суде служило уже не только соблюдение умершим ритуалов, но и «правда» в виде перышка богини, положенного на одну чашу весов, тогда как на другую помещалась судимая душа (сердце) человека.

То, что было сделано Христом в отношении «демократизации» небесного царства, явилось результирующей общих исторических тенденций. Для раннеклассовых обществ характерны представления о том, что по большей части души знатных пользуются в загробном мире жизненными благами, а души простых людей влачат жалкое существование или вообще погибают (Полинезия). Более последовательной тенденция отражения социальной структуры в мифологии загробного мира стала в обществах со значительным социальным расслоением. Посмертная доля родоплеменной и военной аристократии, жречества рисовалась более счастливой, чем судьба рядовых общинников. Имущественное и социальное положение умерших часто просто переносилось в загробный мир (у некоторых народов Африки, Меланезии). Иногда благополучие умершего зависело от богатства погребения. Вождь оставался вождем и в загробном мире. На похоронах африканских или древних месопотамских царьков на тот свет за повелителем следовали не только рабы, но и двор. Крайним выражением этой тенденции было исключительное право на загробную жизнь лишь для аристократии (у тонганцев в Полинезии, масаев в Африке). В соответствии с социальной иерархией полинезийские вожди и жрецы после смерти отправлялись в солнечную страну «пулоту», общинники же оказывались в мрачной преисподней «по», где их пожирала хозяйка загробного мира. Так, в основном, было везде. Однако, уже в Египте Среднего царства наступает своеобразный перелом. XII династия выдвинула культ нового государственного бога – Амона, которому для придания большего веса приписали кое-что от верхнеегипетского бога плодородия Мина. Амон был отождествлен с древним государственным богом Солнца Ра под именем Амон-Ра. Так вот, этот самый Амон начинает почитаться не только как мудрый, всеведущий бог, но и как небесный «заступник», «защитник» угнетенных. И это происходит в связи с ростом экономического значения средних слоев египетского населения. Простые свободные громко заявляли о себе, и сам государственный культ отразил в себе их настроения. Амон-Ра начинает изображаться «заботящимся о самых ничтожных тварях», «внемлющим мольбе несчастного», «спасающим робкого от гордого», «судящим между убогим и сильным». Таким Амон-Ра изображается в славословии, известном полностью по рукописи Нового царства (середина XVIII династии) и по отрывкам, сохранившимся от периода конца Среднего царства. Продолжавшийся в первый период Нового царства подъем средних слоев общества способствовал дальнейшему развитию и распространению представлений о богах, - в первую очередь о государственном боге Амоне, - как о заступниках и помощниках «простых людей». Амона начинают называть «везиром для бедных», в обращенных к нему молитвах говорится: «большие взывают к тебе, маленькие ищут тебя», «Амон, обрати ухо твое к тому, кто беден в суде» и т.д. И это имело прямое отношение к переориентации аксиологических религиозных установок с грубо материальных на «духовно-моральные» ценности. Наконец, в христианстве этот ценностный переворот достигает своего высшего выражения.

Первоначальная натурмифологическая подоплека этих образов – «умирание» и «возрождение», цикличность природных феноменов, - проецируется на социальные феномены и «чаяния» всех «униженных и оскорбленных». Погибший бог вновь воскресал, и на него возлагали свои надежды обездоленные слои населения. Это были «боги-спасатели». Такими страдающими «богами-спасателями» были египетский Осирис, вавилонский Таммуз (Думузи), сирийский Адонис, фригийский Аттис, отчасти фригийско-фракийский Дионис.

В свое время вавилонское жречество включило в образ Мардука популярный образ умирающего и воскрешающего «бога». Об этом свидетельствует текст из храмовой библиотеки города Ашшура, посвященный «страстям» Бела-Мардука, его казни и возвращения к жизни. Согласно этому мифу Бела-Мардука казнят на судилище у подземного царства вместе с каким-то преступником. Окровавленную одежду «бога» очищает богиня, любовь которой сильнее смерти. Уход бога в подземное царство вызывает ожесточенные смуты, жена Бела-Мардука, «владычица Вавилона», спускается за ним в подземное царство, и бог воскресает к новой жизни.

Образ Иисуса часто интерпретируется с точки зрения солярно-астральных представлений. Представители «солярно-астральной концепции» видят в Иисусе «солнечное божество». Он рождается 25 декабря (поворот солнца на весну после зимнего солнцестояния), странствует по земле в сопровождении 12 апостолов (годичный путь солнца через 12 зодиакальных созвездий), умирает и воскресает на третий день (трехдневное новолуние, когда луна не видна, а потом снова «воскресает», и т.д.).

Прослеживается связь христианских легенд с представлениями о самопожертвовании божеств во многих культах. С Христом могут быть сопоставлены образы Агни, Кришны, Митры, Гайомарта и др. Аватара – в индуистской мифологии нисхождение божества на землю, его воплощение в смертное существо ради «спасения мира». Иногда в мифе об Иисусе видят вариант легенды о Будде. Что касается христианской «эсхатологии», то развитые эсхатологические мифы известны у древних майя и ацтеков, в иранской и германо-скандинавской мифологии.

Вино, хлеб. - Вино – древний мифологический символ плодородия и мифологический знак, отождествляемый с кровью человека. Наиболее ранние свидетельства мифологического тождества вина и крови обнаруживаются в древнехеттских ритуалах и среднехеттских текстах присяги воинов, где совершающий обряд, возливая вино, вопит: «Это – не вино, это – кровь ваша». Продолжение, с сохранением тех же словесных формул, и переосмысление ближневосточной традиции, сказавшейся также в гностических книгах, и обнаруживается в христианской мифологии. Иисус берет чашу вина и говорит: «сие есть кровь моя». Обряд евхаристии с вкушением хлеба и вина, соотнесенным со смертью и воскресением, сохраняет многие черты более древнего ритуала. Итогом жертвоприношения и акта еды является достижение искомого состояния – обращение к новой жизни, новому рождению (палингенезия), воскресению.

Крест. – В мифопоэтических и религиозных системах один из наиболее распространенных символов, нередко функционирующий как символ высших «сакральных» ценностей. Ритуальный знак креста занимает важное место в символике европейско-азиатского культурного круга, но известен и за его пределами – в Австралии, Океании, доколумбовой Америке. Крест часто выступает как модель человека или антропоморфного божества. Антропоморфоцентричность креста и «крестообразность» человека с распростертыми руками постоянно обыгрывается в ритуале, в фольклоре, в мифологических и религиозных сюжетах. Возможно, в формировании символики креста участвовали такие мотивы, как изображение деревянного огнива, солярный знак (перекрещивающиеся лучи) и схема воловьей упряжки. Возникновение образа креста относят к неолиту, когда крест начинает появляться в разных сильно удаленных друг от друга традициях, становясь все более геометричным. Можно предположить, что отдельные элементы этой фигуры возникали еще в верхнем палеолите. В посленеолитическую эпоху крест становится почти универсальным символом единства жизни и смерти, засвидетельствованным в самых разных мифопоэтических и религиозных системах, включая мистические варианты и «сциентические» формы мифологии. Во многих культурно-исторических традициях крест символизирует жизнь, плодородие, бессмертие, дух и материю в их единстве, активное мужское начало. С крестом связывается идея процветания и самой банальной удачи.

*******

Мы далеки от того, чтобы видеть в христианстве только историческую раскрутку архаичных идей и представлений о мире, человеке и т.д. Да, в контексте своей исторической эволюции все теистические религии несут в себе следы восходящего к тотемизму языческого зооморфизма (дух святой в виде голубя, агнец как символ Христа в христианстве), характерного для язычества фетишизма (кааба в исламе или христианский крест, восходящий в своем генезисе к символике архаических солярных культов) и т.п. Да, христианство унаследовало и некоторые другие тотемические представления (миф о непорочном зачатии, таинство причащения, рассматриваемом в христианстве как съедение тела и крови Христа и т.д.). Да, да, да. Но понятно, - все это не то. Христианство сыграло огромную гуманистическую роль в нашем духовном становлении. Однако, и здесь есть свои зерна и свои плевелы. И вот эти зерна в христианстве и есть все, связанное с его чисто гуманистической ролью в нашей истории. Все остальное, все плевелы христианства – это и есть унаследованная религиозная архаика - «бог-отец», «святой дух» в их чисто религиозно-мифологической интерпретации, Христос как «сын божий», Христос-кумир, Христос-«бог», Христос-«искупитель», все мифы, вся культовая архаичная мишура – «крещение», «причащение», «молитвы», «посты», и особенно атавизм фундированной «богом» морали и фундированного «богом» «человеколюбия» - все это прошлое, с которым надо заканчивать для того, чтобы двигаться вперед. Это то, что утащит, может утащить нас на дно.

Но в христианстве есть и то, что может спасти, вытянуть всех нас на новый уровень духовного развития. Для того, чтобы это произошло, мы должны отказаться от христианства и от всяких, - по крайней мере, монотеистических, иерархических и «эволюционных» («циклически-эволюционных»), - религий вообще. А для того, чтобы нам было легче сделать это, мы должны понимать, что во всех этих христианских байках нет ничего безусловно «сакрального», что они не являются продуктом случившегося около двух тысяч лет назад исторически уникального «откровения», а представляют собой просто новые формы наших древнейших мифологических представлений. Мы должны видеть в наших современных «пастырях» связь не с «богом», а с суперархаичными феноменами нашего сознания и древнейшими надстроечными социальными институтами. Между разукрашенным древнейшим шаманом и современным, одетым в цивильный пиджачок, протестантским пастором нет принципиального различия, и евангельские проповеди последнего принципиально ничем не отличаются от безумных глоссолалий первого.

«Богомудрецы», т.е. теософы, под предводительством госпожи и бывшей крестьянки Е.П. Блаватской, уверяют нас в том, что все религии и мифологические мировоззрения представляют собой осколки затерявшейся в неописуемом количестве прошедших лет истинной космо-, тео- и антропоургической доктрины, ставшей со временем «эзотерической» и «тайной».

(Елена Блаватская, Елена Рерих, Анни Безант… - барышни и обыватели любят «эзотерическое» и «тайное», «мистическое» и «древнее», «забавное», «мудрое» и щекотливо «сверхнаучное»).

Историческое развитие религиозно-мифологических выкладок, с этой точки зрения, являлось ни чем иным, как вырождением первоначальных и истинных, все объясняющих, космологических и космогенных откровений. С точки зрения теософов, иудаистическая мифология, за исключением некоторых ее феноменов, христианство, вообще монотеизм в его общем виде – это крайне искаженное, по крайней мере в сравнении с восточными религиозными и нерелигиозными философиями, отражение первоначальной «истинной доктрины». И они предлагают нам свою, теперь уже окончательно истинную, доктрину. Вот так, а мы с вами несколько столетий ширней маемся – просвещаем людей, развиваем науку и пр. Может пора, наконец, перестать смешить наших теософов?

Мы можем думать задом наперед. Более того, в результате этого думания у нас может, у нас будет получаться нечто вразумительное и стройное, и даже очень вразумительное и стройное. Это будет получаться по логике вещей - пифагоровы штаны во все стороны равны. В общем, мы скажем так: любой человек имеет право на извращение. Но. Он не имеет права пропагандировать, тем более настойчиво пропагандировать свое извращение, называть его «истиной» и обвинять наших ученых в мракобесии, ужасной отсталости и примитивности мышления. Все, что мы имеем в этой жизни, мы имеем благодаря нашей науке, а не благодаря «тайной доктрине» или каким угодно другим сверхистинным и глубококосмическим или глубокодуховным заморочкам. Мы понимаем, насколько низко мы пали, но тем не менее.

Кроме этого, с некоторых пор существует замечательная концепция замечательного «прамонотеизма» («прахристианства»). Ребята, являющиеся сторонниками этой концепции, пытаются «научно доказать» то, что образ «богов» внушен первым людям непосредственно божественным откровением, и вообще, совпадение христианских анекдотов с нашими древнейшими мифологемами есть доказательство присутствия божьего на всех этапах человеческой истории. Т.е. наши дикие предки поклонялись кресту, сочиняли мифы о воскресающих «богах» и т.д. потому, что это был христианский крест, что это были мифы об Иисусе, Ное, Марии и т.д., и наши предки попросту не понимали того, о чем реально говорят их собственные байки, и только с наступлением должной полноты времен человечество, наконец, увидело и поняло о чем идет здесь речь. Просто здорово, здорово и очень нескромно.