Базисная
(социально-экономическая)
антропогенная зависимость


В чем сущность нашей базисной, социально-экономической несвободы? В эксплуатации? В несправедливом распределении материальных благ и продуктов производства, несправедливость которого поддерживается мощью классового государства и, с теоретической стороны, постоянным классово-идеологическим давлением? - Да. Но в чем сущность (не механизм капиталистической эксплуатации, который отлично показал Маркс, а сущность) самой эксплуатации, в чем сущность несправедливого распределения, в чем его несправедливость?

Человеческий род, мы, люди, с тех давних пор, когда мы поднялись с четверенек и начали активно обороняться от давления мира, активно уходить из-под пресса ставшей сегодня фоновой зависимости, так вот с тех давних пор мы всегда и везде оборонялись против природы, производили, трудились, сообща, всем стадом, всей массой, всей толпой, коллективно, «соборно», как угодно. Результаты этой борьбы, добытые общим трудом, были достоянием всего стада, всей толпы, всей массы, всего коллектива наших простых и бедных предков. Наше «производство» всегда было общественным и до, и после появления частной собственности, но до появления последней фоновое давление мира всегда снималось равномерно по всему протяжению социального пространства стада, общины и т.д. До времен неолита снятие фонового напряжения было случайно, фрагментарно и эпизодично. «Убитый мамонт» давал фоновую свободу, фоновое послабление лишь на определенный отрезок времени, но это послабление, этот ограниченный во времени кусок фоновой свободы распределялся более менее равномерно на все общество. Несправедливое распределение материальных благ - это несправедливое распределение универсальной свободы. Эксплуатация, классовое государство, классовая идеология – это способы обеспечения своей личной, через принадлежность к эксплуатирующему классу, большей универсальной свободы, за счет изъятия оной у ближнего своего.

Свобода – это фундаментальнейшая, глубиннейшая категория нашего существования. Глубже нее нет ничего, кроме, быть может, любви. Любви как единства нашего рода перед лицом нечеловеческого, объективного. Свобода и любовь – вот две научные категории, которыми полностью исчерпывается человек. Все остальное – дым, пыль, сон, ничто.

Сущность эксплуатации заключается в неравномерном распределении универсальной свободы. В постнеолитическом периоде индустриальной эпохи речь идет прежде всего о фоновой зависимости. Количество и качество питания, лучшая одежда, лучшее жилье и лишенность всего этого – вот чем отличается эксплуатирующий от эксплуатируемого, вот чем отличается их бытие в мире объективного, в мире нечеловеческого.

Собственность, обладание чем-то вообще дает большую универсальную свободу – это реальный и очевидный факт. Убитый, присвоенный мамонт это лучше, чем мамонт, резвящийся на первобытных просторах и пустой желудок. «Либералы» не на ровном месте орут, что собственность – это свобода. И их вопли не являются признаком духовной неразвитости, поклонения материальному и т.д. Они абсолютно правы, собственность - это свобода.

Мы часто становимся рабами вещей, рабами своей собственной собственности, но это рабство не имеет никакого отношения к универсальной свободе. Раболепие перед вещами – всегда раболепие перед отчужденными общественными отношениями, перед требованиями законов социально-биологической, социально-животной, иерархии. Вещи сами по себе, естественно, – ни причем, вещи – это наша свобода.

Деньги в условиях развитого отчужденного товарного производства – это всеобщий эквивалент свободы. Это правда. Стремление человека к «богатству» в большинстве случаев является выражением его стремления быть свободным. Расхожая мудрость гласит: «деньги - это свобода». Так говорит обыватель всех отчужденных времен и народов. Совершенно верно. Попытки возразить ему смешны и бессмысленны, потому что он прав. Но никто иной как обыватель, т.е. «средний класс», способен впадать в изумительное рабство перед вещами и их всеобщим эквивалентом. Средний класс ни по-настоящему богат, ни по-настоящему беден. Он живет в постоянном режиме экономии, в постоянном режиме денег. Для того, чтобы иметь возможность позволить себе многое, он должен отказывать себе во многом. Экономическое положение этих ребят всегда кишит самыми скорбными парадоксами. Для того, чтобы властвовать над вещами, чтобы иметь их и пользоваться ими, они вынуждены подчиняться вещам, они вынуждены жалеть и беречь, экономить их. Вещи создаются людьми для того, чтобы жестоко, на всю катушку использовать их, но middle man не может позволить себе этого, потому что он знает цену вещам, он подчинен их меновой стоимости, он подчинен «рынку», он подчинен деньгам. Диалектика денег и свободы приводит к тому, что за каким-то пределом богатства и за каким-то пределом нищеты не существует цены вещам, и поэтому не существует рабского подчинения им. Действительно «богатый» человек вообще не знает, что такое деньги, что такое «рынок», «экономика», экономия и т.д., и он полностью свободен по отношению к вещам. Он живет в условиях чистого «индивидуального коммунизма» - для него полностью исчезает понятие меновой стоимости вещей и остается одна потребительная стоимость. Он (исключаю повальные патологии) никогда не жалеет и не бережет вещи, потому что за тем пределом богатства, за которым он существует, все вещи одинаково бесплатны, не имеют меновой стоимости, и он легко и свободно относится к ним, используя их естественную потребительную стоимость на всю катушку, без оглядок на все остальное. Деньги, как выражение меновой стоимости товаров и услуг, перестают быть для него всеобщим эквивалентом свободы, и им становится сама свобода естественного потребления вещей. Свобода становится равной самой себе. Универсальная свобода обеспечивается вещами (потребительными стоимостями), а не деньгами (меновыми стоимостями).

«Научный коммунизм» - это по определению теория общественного богатства и первым, фундаментальнейшим тезисом «научного коммунизма», с этой стороны, был следующий. По отношению к вещам, к собственности, мы можем быть свободными только в случае полного обеспечения этими вещами и этой собственностью, и этого можно достигнуть только при достаточном, определенно высоком уровне развития производительных сил общества. Т.е., при достижении какого-то порога общественного богатства, при очень высокой производительности труда и эффективности материального производства вообще, вещи перестают иметь цену, их меновая стоимость, вместе с всеобщим выражением этой стоимости – деньгами, сводится к нулю. Деньги, меновая стоимость, перестают быть мерилом универсальной свободы. Большее или меньшее частное «богатство» перестает иметь какой-либо смысл, поскольку материальные потребности общества полностью удовлетворены. Универсальная свобода за счет предельно высокого уровня материальной культуры распространяется равномерно на все общество. «Рынок», «экономика», частная собственность не имеют никакого смысла, они невозможны в условиях социально-экономической энтропии, энтропии не всеобщей уравнительной бедности, а всеобщего избыточного богатства (существуют глубиннейшие связи между «рынком», «экономикой», меновой стоимостью, уровнем развития производительных сил и уровнем социально-экономической энтропии (богатство-бедность, потребительские пустоты) общества. За счет этих связей работает на достижение фоновой независимости человечества частная собственность, «рынок», вообще вся отчужденная индустрия).

– Так видел проблему классический «научный коммунизм». Но здесь, конечно, есть серьезные проблемы. Во-первых, понятие «избыточного богатства» (понятие универсальной свободы в рамках индустриального общества) очень растяжимо. Теоретики «научного коммунизма» прекрасно понимали связь между ростом возможностей и ростом потребностей, но, допустим, тот же Маркс, не мог предполагать какими потенциальными возможностями универсальной свободы (в рамках индустриального общества) мы обладаем. Карл бы обалдел, если бы увидел то, на что оказался способен капитализм, вернее не на что оказался способен капитализм, а те потенциальные возможности свободы, которые заложены в природе даже только в отношении нашей фоновой зависимости, не говоря уже о возможностях медицины и коммуникативной (пространственно-временной) свободы. Эти потенциальные возможности сами по себе представляют возможность постоянного сохранения неравномерности общественного распределения свободы. Все лучшее и самое передовое сегодня становится достоянием более «богатых», завтра появляется новое лучшее и передовое и т.д. Этот механизм постоянно препятствует сведению меновой стоимости, эффективности «рынка» к нулю. Он постоянно уводит общество от состояния социально-экономической энтропии избыточного богатства, потому что само «обогащение», само повышение уровня универсальной независимости в рамках индустриальной истории по видимости не имеет границ и поэтому, по видимости, не имеет границ эффективность и целесообразность капиталистического способа производства – последней стадии нашего индустриального развития. Это большая, серьезная теоретическая и практическая, проблема.

Есть еще и «во-вторых». Наша индустриальная раскрутка имеет свои естественные границы и ограничения. Мы не можем повышать уровня своей фоновой свободы до бесконечности, мы не можем роскошествовать до бесконечности. Земная природа хрупка и ее ресурсы ограничены. Индустрия, уровень фоновой независимости, неизбежно должна остановиться на каком-то приемлемом и для нас, и для природы, уровне. Но замораживание индустрии (индустрии в самом широком смысле) – это смерть капиталистического способа производства, это смерть «бизнесу», смерть меновой стоимости, смерть «либерализму», смерть всему, связанному с десятитысячелетней, ставшей родной, частной собственностью. Это моментальное установление социально-экономического равновесия (энтропии), с одновременным поддержанием определенного, требуемого для нашего достаточного избыточного богатства уровня фонового производства.

Это инстинктивно понимают все. Наши красные все больше зеленеют, а зеленые краснеют. Или природа уничтожит капитализм, или капитализм, как горшок, который невозможно заставить прекратить варить кашу, уничтожит природу. Кроме того, заморозка нашего индустриального развития, материального прогресса в его индустриальном понимании выгодна нам по многим параметрам. Мы уже мало что потеряем, отказавшись от дальнейшего индустриального развития. Хотеть большего превращается в патологию и капитализм навязывает нам эту патологию. Он существует только до тех пор, пока мы потребляем все больше. Исторически длительная остановка уровня глобального потребления смертельна для капитализма. Мы все пережремся до смерти, но капитализм будет заставлять нас жрать еще больше – а то он умрет.

Что мы выигрываем? Первое и главное – мы высвобождаем огромные человеческие и материальные ресурсы для научного и гуманистического развития глобального общества. Мы перестаем заниматься материальной базой нашего существования и перебрасываем почти все силы на подготовку интеллектуальной базы для дальнейшего исторического движения, для дальнейшей, качественно иной, борьбы с универсальной зависимостью. Мы бесплатно, без всяких «рынков», кормим, одеваем и даем качественное высшее образование всему населению планеты – от этого зависит наша судьба и наша свобода. Второе – мы перестаем душить планету, а она перестает пугать нас постоянными угрозами экологических катастроф. Третье – мы становимся хозяевами самих себя, мы избавляем себя от экономического кнута, сказав спасибо и прощай частной собственности, «рынку» и отчуждению. Четвертое – мы избавляем себя от ресурсных войн и тому подобных империалистических прелестей «рыночного» существования, избавляем себя от «армейского паразитизма» вообще, – где нет «рынка», там не нужны армии, а это – огромные материальные ресурсы. Пятое – мы уничтожаем террор, мы уничтожаем его предпосылки. Террор – дитя бедности, униженности, неравноправия и элементарной неграмотности. Шестое – мы избавляем себя от позора нового тоталитаризма. «Постистория» - это форма существования планетарного фашизма. И т.д., и т.д…

Конечно, как говорят русские, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Но он грянет, будьте уверены. И мы должны в этот момент понимать в чем дело, и что делать нам самим. Мы еще будем говорить об этом.

Но… Частная собственность - это моя свобода и твое рабство. Это «мое» и «твое» тогда, когда нет «моего» и «твоего». Это отчуждение универсальной свободы посредством отчуждения материальных благ.

В каждый определенный отрезок времени, - десятилетие, столетие, - общественное производство, несмотря на свою непрерывность («убитые мамонты» постоянно в наличии), дает вполне определенное количество материальных благ. Степень фоновой защищенности общества всегда количественно и качественно определенна. Что делает господствующий (сегодня глобально господствующий) класс? – Он отрезает от этого непрерывного «мамонта» материального производства, присваивает себе, большие и лучшие куски, оправдывая себя, с одной стороны, своими теоретическими выкладками, с другой – просто силой. Эти большие и лучшие куски и есть частная собственность. Чем большей собственностью ты владеешь, тем больший кусок универсальной свободы (фоновой свободы, пространственной свободы (связь, передвижение), медицинской свободы) тебе достается. Но тем меньше свободы остается остальным. «У Аллаха нет своих баранов», - прежде чем что-то кому-то дать, он отбирает это что-то у другого. Остальные смотрят на этот дележ и не могут в своей наивности понять: как так? – охотились (общественное производство) все, а большая и лучшая часть «мамонта» (универсальная свобода) достается не только не всем, а вообще немногим. Но что стоят их абстрактные (что может быть абстрактней чем «все»?) и молчаливые доводы по сравнению с «грохочущими аргументами стали, винтовок и пушек»?

Представьте себе, что все «остальные» сегодняшнего мира всерьез, т.е. каким-то материальным движением, попытаются перераспределить глобальное экономическое распределение. Миллиард начнет уничтожать их миллионами как «коммунистов», «исламистов», «террористов», «антидемократистов» и т.д. Миллиард не захочет расставаться со своей собственной универсальной свободой, - политика и жадность здесь не причем. И если в это трудно поверить, то только потому, что трудно поверить в способность современного глобального пролетариата на хоть какое-нибудь активное и эффективное сопротивление. Все, что они могут – это террор, но даже в этом случае они сами будут думать, что «воюют за ислам» и т.д. Пока они «воюют за ислам» - они обречены, они не встретят поддержки всех остальных глобальных остальных и тех людей миллиарда, которые еще остаются людьми.

Базисная антропогенная зависимость – это отчуждение массы продуктов материального труда и общих достижений культуры человечества от определенной, как правило непосредственно производящей, части человечества, приводящее, с одной стороны, к социальному ограничению, - через неравномерное распределение материальных благ - имеющейся налицо универсальной свободы и, с другой стороны, к намного превышающей среднепланетарный уровень степени универсальной свободы, так сказать, субъектов экономического отчуждения, будь то, сегодня глобальный, класс или отдельные хитрожопые «индивидуумы».